Высшие.

ПРЕДИСТОРИЯ. ХРОНИКИ ПАДЕНИЯ.                                                          

Мир, который мы знали, не умер за один день. Он рушился медленно, шаг за шагом, пока ученые в белых халатах увлеченно крутили ручки на пультах управления, не понимая, что роют могилу всему человечеству.

Сибирский узел. 2019 год.

Всё началось в закрытом научном городке «Ангарск-17», глубоко под вечной мерзлотой Восточной Сибири. Официально там разрабатывали новые методы сверхглубокого бурения и искали альтернативные источники энергии. Неофициально — международная группа ученых, финансируемая влиятельными военными и богатыми фанатиками, наткнулась на странную геомагнитную аномалию. На глубине двенадцати километров приборы зафиксировали пустоту, из которой исходили упорядоченные, высокочастотные сигналы.

Руководитель проекта, доктор физико-математических наук Аркадий Воронецкий, был одержим идеей, что они нашли «чистую энергию вселенной». На самом деле они нашли…

Осенью 2019 года была запущена квантово-гравитационная установка «Прокол». Ученые направили мощнейший пучок плазмы вглубь аномалии, пытаясь разорвать ткань пространства и посмотреть, что находится на той стороне. Они думали, что открывают дверь в новый технологический уклад… Они ошибались.

Пространство между мирами — это не пустая стена. Это живая, плотная мембрана, сдерживающая то, что старше самой нашей галактики. Ткань лопнула.

Сквозь образовавшуюся микротрещину в наш мир заглянули Высшие — древние, чистые энергетические сущности, мыслящие категориями абсолютного голода и разрушения. У них не было материальных тел, но была воля, способная переписывать законы физики. Первыми их жертвами стали сами ученые. Высшие не убивали их плоть — они поглощали их разум, волю и надежду, превращая докторов наук в первых, абсолютно покорных проводников своей воли. Лаборатория замолчала, но «Прокол» продолжал работать, расширяя трещину с каждым часом.

Разлом и Изнанка: Анатомия Катастрофы.

К 2021 году трещина под Сибирью превратилась в Великий Разлом. Земля буквально лопнула, образовав гигантские тектонические трещины, которые змеями поползли по всему континенту.

Из этих черных, пульсирующих фиолетовым светом глубин в наш мир хлынула Изнанка или «Эфир Разлома».

Что такое Изнанка? Это иная реальность, которая начала накладываться на наш мир, как трафарет. Она меняла всё, чего касалась. Обычная радиация смешалась с ментальной гнилью Высших. Физические законы начали сходить с ума: в зонах Изнанки гравитация могла меняться, время шло вспять, а электроника выгорала за секунды.

Великое похолодание.

Вместе с Изнанкой на Землю пришел космический, абсолютный холод. Извергающийся из Разломов фиолетовый газ блокировал солнечные лучи, создавая эффект вечной ядерной зимы. Энергия Высших питалась теплом: они высасывали кинетическую энергию городов, тепло человеческих тел и саму жизнь из земли, превращая процветающие мегаполисы в обледенелые кладбища.

Города замерзали в одночасье. Отопительные системы лопались, электростанции вставали, и люди, оставшись без связи и тепла, гибли миллионами. На замерзших улицах, среди брошенных машин, уже хозяйничали твари Изнанки. Мир, казавшийся таким крепким, рухнул всего за пару лет.

Начало пути. 2021 год.

Когда правительство окончательно потеряло контроль, а регулярная армия была практически уничтожена в первых боях у Разломов, был объявлен тотальный сбор добровольцев. Формировались новые, смертные отряды — Штурмовые Корпуса.

Яна сидела на кухне их старой квартиры. Отопление уже отключили, в углу слабо чадила керосинка. На столе лежала повестка из военкомата — сухой, серый листок бумаги со штампом.

Она не боялась. С самого детства Яна росла парнем в юбке: секция легкой атлетики, затем тяжелые тренировки по кроссфиту и рукопашному бою. Тренеры прочили ей олимпийское будущее, отмечая её невероятную выносливость и жесткий, непробиваемый характер. Когда другие девчонки бегали на свидания, Яна наматывала километры по стадиону и училась держать удар.

Девушка посмотрела на Маришку, которая спала на диване, укрытая тремя одеялами. Маленькая, рыжая, беззащитная.

— Кто, если не я? — тихо сказала Яна самой себе.

Она собрала свой спортивный рюкзак. Спальный мешок, крепкие ботинки, нож и сменная одежда. На следующий день Яна уже стояла в строю добровольцев Штурмового Корпуса «Авангард». Уверенная шла туда, веря, что её сила и спорт помогут защитить Маришку и закрыть этот чертов Разлом.

Наши дни.

Снег в Мертвой Зоне никогда не был белым. Он падал на развалины серой, жирной взвесью, пахнущей серой и тухлой кровью.

Яна поправила капюшон старой армейской парки и покрепче перехватила ремень автомата. Одиночкам в этих широтах долго не жили, но у нее не было выбора. С тех пор как Великий Разлом вывернул наизнанку не только землю, но и само пространство, человечество быстро скатилось на дно пищевой цепочки.

Правая сторона её лица ныла к непогоде. Глубокий, уродливый шрам — память о встрече с «шептуном» три года назад — стягивал кожу у губы, превращая любую попытку улыбнуться в кривую, хищную гримасу. Но страшнее был левый глаз. Он полностью выцвел, налившись туманной белизной. Люди в бункерах крестились и хватались за стволы, едва завидев её.

Из-за обледенелых скелетов пятиэтажек донесся утробный, вибрирующий вой. Так выли Твари — мутанты первого поколения, бывшие когда-то людьми, пока радиация и споры Черного Гриба не переплавили их плоть в хитин и когти.

Яна скользнула за полуразрушенную кирпичную стену, затаив дыхание. Из серой пелены метели показался силуэт. Тварь двигалась на четырех суставчатых конечностях, неестественно выгибая позвоночник. Вместо головы у неё был раздутый кожистый мешок, утыканный шевелящимися усами-радарами. Она ловила запахи.

Обычный человек сейчас бы молился, чтобы ветер не дунул в сторону чудовища. Но Яна закрыла здоровый правый глаз.

Мир тут же переменился. Исчезли серые стены и грязный снег. Её левый, белесый глаз увидел Изнанку — пульсирующее фиолетовое марево, пропитавшее мертвый город. Вокруг мутанта вился рой мелких, злобных сущностей, похожих на черных бесформенных паразитов. Это были бесы Разлома — те, кто направлял голодную плоть твари.

Девушка резко выдохнула, открыла оба глаза и выскочила из-за укрытия.

Мутант среагировал мгновенно — с его мертвой пасти сорвался оглушительный визг, и он метнулся к ней, взрывая лапами ледяной наст. Скорость была бешеной, но Яна уже знала его траекторию. Шрам на лице обожгло знакомым, потусторонним жаром.

Она не стала тратить патроны — звук выстрела привлек бы стаю. Вместо этого выхватила длинный, зазубренный тесак. В момент, когда Тварь прыгнула, собираясь подмять девушку под себя, Яна сделала тот самый шаг влево. Лапа мутанта подкосилась именно там, где Белый глаз видел старый надрыв.

Чудовище рухнуло, проехав по снегу, и Яна с размаху вогнала тесак глубоко в основание пульсирующего мешка-головы. В лицо брызнула горячая, вонючая черная жижа. Тварь задергалась в агонии, скребя когтями по асфальту, и затихла.

Она тяжело дышала, вытирая лицо рукавом. Мелкие фиолетовые искры, которые видел только её левый глаз, медленно отделялись от трупа мутанта и впитывались в её собственную кожу.

— Твою мать… — прохрипела она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

«Иди к реке. Там свежее мясо. Туда идут люди из Седьмого бункера» — отозвался шепот в мозгу, заставив её левый зрачок на секунду сузиться в вертикальную щель.

Яна сплюнула кровь на серый снег, подняла автомат и пошла дальше в глубь разрушенного города. Доверять демону в своей голове было безумием, но в этом мире выживали только те, у кого безумие было на их стороне.

До реки девушка так и не дошла. Зона не любила, когда всё шло по плану, и в этот раз она швырнула девушку в обход — через Проклятые Болота. Жирная, незамерзающая даже в ядерную зиму топь дышала удушливым мазутом. Снег здесь таял, едва касаясь черной жижи, из которой торчали коряги, похожие на скрюченные пальцы мертвецов.

Голос в голове помалкивал, но левый, слепой глаз Яны бешено пульсировал. Фиолетовое марево Изнанки здесь было настолько плотным, что ослепляло.

— Сука, куда ты меня завел? — тихо выругалась она, прощупывая стволом автомата кочку перед собой.

Ответом ей стал странный звук. Не рык, не вой, а глухой, ритмичный плеск воды. Будто кто-то медленно шёл сквозь топь, не пытаясь скрываться. А следом за этим звуком пришел запах — едкий, могильный, запах болотного ила и разлагающихся водорослей.

Яна замерла на узком бетонном обломке, вскидывая автомат.

Из густого серого тумана, клубившегося над водой, начали проступать тусклые желтые огни. Они покачивались в воздухе, словно старые керосиновые лампы, подвешенные к невидимым ветвям. Но деревьев там не было. Огни плыли сами по себе, выхватывая из темноты силуэт.

Вода расступилась.

Перед ней стояла женщина. Точнее, то, что когда-то было женщиной. Её тело, облепленное кусками рваного грязного савана, казалось сотканным из речного ила и мертвой плоти. Из спутанных волос, похожих на змей, торчали сухие ветки и гнилой мох.

Но страшнее всего были её глаза. Они горели ровным, ядовито-оранжевым огнем — без зрачков, без белков, два куска раскаленного янтаря, прорезающие болотную мглу. У неё на поясе, завернутый в грязные тряпки, висел уродливый, сморщенный зародыш — мутировавший выкидыш Зоны, который тихо, едва слышно поскуливал.

— Назад… — выдохнула Яна, чувствуя, как пальцы на спусковом крючке каменеют от ужаса.

Оранжевые глаза Хозяйки Топи уставились прямо на неё. Тварь медленно подняла костлявую, почерневшую от грязи руку. Вода вокруг её бедер закипела. Из трясины начали подниматься бледные, раздутые тела утопленников — «подснежники», которых болото хранило годами.

В ту же секунду левый глаз Яны взорвался адской болью. Демон внутри неё забился в ярости. Он почуял чужака. Чужака, который не принадлежал Разлому, а был порождением самой измененной Земли.

Хозяйка Топи сделала шаг вперед. Лампы вокруг неё вспыхнули ярче, выжигая Изнанку. Утопленники, повинуясь её воле, поползли к бетонному обломку, на котором стояла жертва, перебирая склизкими пальцами.

Яна поняла, что до Седьмого бункера и их запасов она сегодня не доберется. У неё остался один рожок с разрывными патронами, тесак и взбесившийся демон в голове, который готов был разорвать её изнутри, лишь бы уничтожить болотную ведьму.

— Ну давай, сука болотная, — прорычала девушка сквозь зубы, снимая автомат с предохранителя. — Посмотрим, чей бог сильнее.

Первая же очередь разрывных ушла в грудь болотной ведьмы, но пули лишь с глухим стуком увязли в толще векового ила и мертвого наста, которыми обросла её плоть. Тварь даже не пошатнулась. Одним мощным рывком она преодолела разделявшее их расстояние и обрушилась на Яну.

Бетонный обломок ушел из-под ног. Девушка с головой рухнула в ледяную, мазутную жижу. Автомат выбило из рук, и он мгновенно утонул в трясине.

Вокруг нее тут же зашевелились бледные, раздутые трупы утопленников. Холодные, склизкие пальцы хватали её за куртку, за волосы, пытаясь утащить на самое дно. Яна захлебывалась, выплевывала тухлую воду и бешено орудовала тесаком, отрубая чужие конечности. Но Хозяйка Топи уже навалилась сверху. Её почерневшие пальцы мертвой хваткой вцепились в горло, а оранжевые глаза-уголья горели прямо перед лицом.

Яна била её ножом в живот, в шею, в грудь — лезвие входило, как в сырую глину, не причиняя ведьме никакого вреда. Силы стремительно уходили. Кислород в легких кончался.

«Младенец! Режь младенца! Вся её сила в нем, они связаны одной гнилой пуповиной!» — истошно взвыл демон в голове, выжигая остатки разума, фиолетовой вспышкой боли.

Ведьма прижала добычу ко дну, болотная жижа уже заливалась в рот. Терять было нечего. Собрав последние силы, Яна перестала бить тварь в грудь. Вместо этого она рванулась вбок и, извернувшись, полоснула тесаком по кожаному ремню на пояснице ведьмы, на котором держался грязный сверток.

Лезвие с треском перерезало сухожилие. Смотанный в тряпки мешок со сморщенным, пищащим уродцем соскользнул в руку девушки. Не раздумывая ни секунды, она перехватила его и со всей силы швырнула далеко в туман, в самую глубь черного болота.

Раздался глухой всплеск.

В ту же секунду хватка на горле ослабла. Хозяйка Топи издала такой жуткий, раздирающий душу рев, что у Яны из ушей хлынула кровь. Оранжевые огни ламп вокруг бешено замигали. Ведьма больше не смотрела на свою жертву. Завывая, как раненый зверь, она развернулась и на четвереньках, взрывая болотную грязь, бросилась туда, где в темноте пищал её выброшенный детеныш. Утопленники вокруг обмякли и безжизненно поплыли по течению.

Яна с трудом выползла на полузатопленную корягу, кашляя и выплевывая черную воду. Всё её тело горело от ушибов, шрам на лице кровоточил.

«Зачем?!» — орал демон в её разуме, содрогаясь от непонимания и злости. — «Ты могла добить её, пока она была слаба! Почему ты не убила этого уродца?! Вы, люди, куски слабого мяса!»

Она тяжело привалилась спиной к гнилому стволу, вытирая рукавом грязь со здорового глаза. Кое-как зажав рану на лице, она хрипло, сквозь боль, ответила в пустоту:

— Она… просто хотела накормить своего малыша. Как и любая другая мать в Седьмом бункере или на поверхности. А я для нее — всего лишь кусок свежего мяса. Это не злость, демон. Голод и радиация сделали из нее монстра, но внутри она осталась матерью.

Демон в голове на мгновение затих, переваривая её слова.

Яна шла, едва переставляя чужие, налитые свинцом ноги. Болотная грязь на куртке засыхала, превращаясь в жесткую корку, которая ломалась при каждом шаге. Проклятые Болота остались позади, уступив место ржавой, занесенной грязным снегом железной дороге.

Рельсы вели прямо в зев заброшенного пригородного узла. Атмосфера давила на плечи мертвой, звенящей тяжестью. Вокруг застыли составы — огромные, обглоданные ржавчиной гусеницы мертвой цивилизации. Снег тихо шуршал, падая на дырявые крыши вагонов. Время от времени старые конструкции стонали от ветра, и этот звук походил на далекий плач.

Правый глаз слезился от холода, а левый, Белый, бешено дергался. Фиолетовые нити Изнанки оплетали рельсы, словно высоковольтные провода, уходящие куда-то в темноту вокзала.

«Впереди чужой дух», — подал голос демон, заставив Яну мгновенно подобраться.

Она сошла с путей, бесшумно ступая по обледенелым шпалам, и укрылась за обломком бетонной платформы. Чуть дальше, в полуразрушенном кирпичном здании бывшей диспетчерской, сквозь разбитые окна пробивался слабый, дрожащий свет костра. Пахло дымом и.. жареным мясом. Настоящим, не тухлым. В Зоне такой запах был лучшей приманкой для убийц.

Яна взвела курок уцелевшего пистолета (автомат остался на дне болота) и тенью скользнула в проем выбитой двери.

— Руки так, чтобы я видела, сука! Иначе мозги, нахуй, по стенам размажу, — хрипло и жестко скомандовала она, целясь в силуэт у огня.

Мужчина среагировал со скоростью атакующей кобры. В его руке мгновенно оказался укороченный автомат, ствол которого уставился точно Яне между глаз. Они застыли друг против друга. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Любое лишнее движение — и оба превратятся в решето.

— Своя, — коротко бросил мужчина. Голос был спокойным, ровным, без капли страха. — Мутанты матом не ругаются. Да и шрамы у них другие.

Яна быстро окинула его взглядом. На нем была потрепанная, но качественная броня спецотряда, тяжелые армейские берцы и сумка, забитая магазинами. Лицо суровое, обветренное, на щеке трехдневная щетина. Обычный пёс войны из выживших регулярных частей.

— Андрей, — представился он, медленно, демонстративно плавно опуская ствол автомата к полу. — Из третьей разведроты…был… пока рота не превратилась в фарш. Теперь сам по себе.

Девушка выждала пару секунд, чувствуя, как бешено колотится сердце, и тоже опустила пистолет.

-Яна.

— Садись к огню, Яна. Ты выглядишь так, будто тебя черти через мясорубку прогнали. У меня тут консервы из старых запасов. Настоящая говядина, без радиации. Поделимся.

Она села на перевернутый ящик напротив него, протягивая онемевшие руки к теплу. Андрей вел себя как идеальный попутчик: налил ей горячей воды из армейского котелка, протянул кусок разогретого мяса. Он рассказывал стандартные байки бродяги — про заваленные бункеры, про дефицит патронов, про то, как пробирался сюда с запада.

Яна ела, но её Белый глаз не закрывался ни на секунду. И то, что она видела Изнанкой, заставляло волосы на затылке шевелиться.

Вокруг Андрея не было фиолетового марева Разлома. Но вокруг него не было и нормального человеческого тепла. Огонь костра, плескавшийся перед ним, странно преломлялся, будто натыкался на невидимый, ледяной барьер. Тени от его фигуры на стене жили своей жизнью — они не повторяли его движений, а застывали, скручиваясь в уродливые, многорукие узлы.

«Оно голодное… ОНО ОЧЕНЬ ГОЛОДНОЕ», — вдруг забился в панике демон в голове Яны. Такого ужаса от своего внутреннего паразита она не слышала даже на болотах. — «Уходи! Это не человек! Оно притворяется, оно носит его кожу как куртку!»

Андрей вдруг замолчал на полуслове. Его идеальная человеческая улыбка медленно угасла. Он посмотрел на гостью, и в глубине его зрачков на мгновение промелькнула абсолютная, космическая пустота, в которой не было ни капли человеческого.

— Что-то не так, Яна? — тихо спросил он, и в его голосе явственно послышался двойной, металлический отзвук. — Мясо не нравится?

Она изо всех сил сжала зубы, чтобы они не стучали. Сердце колотилось в самом горле, но она заставила себя сделать глубокий вдох. Переведя взгляд со своего левого, слепого глаза на правый, она постаралась придать лицу выражение крайней усталости.

— Да нет, Андрей, мясо отличное, — соврала девушка, закидывая в рот следующий кусок. Руки заметно дрожали, движения были резкими, рваными. — Просто…, замерзла так, что пальцы не слушаются. На болотах чуть на дно не ушла. Думала, всё, амба. Растрясло меня, короче.

Яна демонстративно поближе подвинулась к огню, кутаясь в куртку. Сейчас было важно одно — выиграть время. Холодная, голодная, с одним пистолетом против автомата, она далеко не убежит и бой не вывезет. Демон в её голове продолжал испуганно скулить, сжавшись в самый дальний угол её сознания, но она заставила его замолчать. Ей нужно было согреться и набраться сил.

Андрей молча наблюдал за ней. Его взгляд скользил по её лицу, задерживаясь на шраме и побелевшем глазу. Существо, скрывавшееся под человеческой кожей, выжидало.

Истинная причина, по которой этот древний ужас не разорвал Яну сразу, была проста и цинична. Ему не нужна была её плоть. То, что сидело внутри Андрея, питалось надеждой и жизненной силой, но не человеческой, а той, которую даровал Разлом. Древний паразит почуял демона внутри девушки. Для него этот демон был редчайшим деликатесом — концентрированной энергией Изнанки. Но чтобы поглотить его, Андрею нужно было сначала полностью сломать волю Яны, довести её до абсолютного отчаяния, заставить сдаться добровольно. Только тогда ментальный барьер рухнет, и он сможет высосать её досуха, оставив от девушки лишь пустую, безжизненную оболочку.

— Ну, отдыхай, Яна, — мягко, слишком мягко сказал парень, подбрасывая щепку в костер. — В Зоне торопиться нельзя. Силы тебе еще понадобятся.

Следующий час прошел в гнетущей тишине. Она жадно ела, чувствуя, как горячая жирная пища наконец-то возвращает телу энергию. Сухая одежда, которую Яна сняла с трупа мутанта до этого, окончательно высохла у огня. Мышцы постепенно расслаблялись, тепло разливалось по венам. Краем глаза девушка следила за Андреем. Тот сидел неподвижно, уставившись в пламя, словно погрузившись в транс. Его автомат укороченного типа лежал прямо у него на коленях.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове, когда Андрей на секунду отвернулся, прислушиваясь к какому-то шуму на улице.

Яна резко, с силой плеснула остатки кипятка из котелка прямо ему в лицо.

Мутант издал неестественный, утробный змеиный шип. Человеческая кожа на его щеках на мгновение треснула, обнажая скользкую черную чешую. Он инстинктивно схватился за лицо, и этого мгновения Яне хватило.

Она кошачьим рывком перемахнула через костер, намертво вцепилась в ремень его автомата и рванула на себя. Андрей попытался перехватить оружие, но Яна с размаху ударила его тяжелым армейским ботинком прямо в колено. Раздался сухой хруст. Существо внутри него взвыло от ярости, из разбитого сустава брызнула густая, похожая на деготь жидкость.

Яна забилась в самый дальний угол полузатопленного подвала старой сталинки. Сюда не долетал ветер, а тяжелые бетонные перекрытия надежно глушили звуки с улицы. Вжавшись спиной в сырую кирпичную кладку, она положила трофейный автомат на колени. Каждая мышца гудела от усталости, шрам на щеке стянуло коркой, а левый глаз тошнотворно пульсировал, медленно остывая после встречи с Андреем.

— Полчаса… только полчаса, — прохрипела она, закрывая глаза.

Сон пришел мгновенно — тяжелый, без сновидений, похожий на обморок. Демон в её голове тоже затих, укутавшись в её подсознание, словно испуганный зверь, зализывающий раны после столкновения с древним паразитом.

Когда Яна вздрогнула и открыла глаза, в подвальном окошке уже серели сумерки. Тело затекло, а при малейшем движении шрам отозвался острой, стреляющей болью. Инфекция. Болотная жижа сделала свое дело. Без антибиотиков и чистых бинтов через пару дней её сожрет банальное заражение крови, и никакая сила Разлома не спасет. Ей нужны были лекарства. И провизия в запас — те консервы, что она съела у костра, лишь ненадолго отсрочили голод.

Она проверила автомат. Магазин полный. Пистолет на поясе.

— Ну что, напарник, погнали на прогулку? — мысленно обратилась она к Белому глазу.

«Там… плохо…» — неохотно и тихо отозвался шепот в голове. — «Больница близко. Но там пахнет гнилым разумом. Старые хозяева не ушли».

Яна прекрасно знала, о чем он. В постапокалиптическом мире больницы, аптеки и крупные торговые центры были самыми проклятыми местами. В первые дни Разлома туда бежали тысячи людей в надежде на спасение. Там они и умирали — в панике, боли и отчаянии. Эта концентрированная человеческая агония послужила идеальной почвой для Изнанки. Теперь в стенах бывших лечебниц кишмя кишели не просто мясные мутанты, а самые хитрые демоны и мелкие, пронырливые бесы, которые питались остатками чужого разума и заманивали бродяг иллюзиями.

Выбравшись из подвала, беглянка пошла вдоль обледеневших фасадов. Город стоял мертвым, как кладбище титанов. Рельсы, по которым она бежала, остались позади, теперь её вели разбитые дороги, заваленные остовами сгоревших машин.

Минут через двадцать впереди показалось трехэтажное здание с полуразрушенной неоновой вывеской «АПТЕКА №4» и массивными дверями. Чуть дальше, в глубине больничного парка, чернели корпуса городской больницы.

Яна остановилась у раскидистого сухого тополя и прикрыла здоровый правый глаз, вглядываясь в Изнанку.

Матерь божья. Здание аптеки буквально светилось ядовитым фиолетово-черным цветом. Из разбитых окон, словно щупальца, медленно выползали и втягивались обратно тяжелые жгуты темной энергии. На крыше, едва различимые в тумане, копошились мелкие юркие тени — бесы-падальщики, караулившие добычу. А из глубины самого здания доносился едва слышный, гипнотический шепот, похожий на плач ребенка: «Мама… больно… помоги…»

— Дешевый трюк, — зло сплюнула она, открывая правый глаз и покрепче перехватывая автомат Андрея. — Нас этим не возьмешь.

Яна проверила, легко ли ходит затвор, и сделала шаг к разбитому крыльцу. Выбора у нее не было. Либо сдохнуть от гангрены в подвале, либо вырвать свое право на жизнь у тварей, засевших внутри.

Она рванула вперед, как спущенная пружина. Времени на долгие маневры не было — каждая секунда промедления кормила инфекцию в ее теле.

Двери аптеки встретили ее хрустом битого стекла. Тут же из темноты с визгом бросился мелкий бес, похожий на ободранную безволосую обезьяну с непомерно длинными когтями. Даже не вскинув автомат: резким, коротким ударом приклада она размозжила твари череп прямо в прыжке. Еще один урод, склизкий, облепленный гнилой больничной марлей, попытался перехватить её у самого прилавка. Воительница всадила ему короткую очередь из трофейного оружия прямо в грудь. Разрывные пули сделали свое дело — мутанта разорвало изнутри, забрызгав стены вонючей темной слизью.

Яна прорвалась внутрь. За рецептурным отделом царил абсолютный хаос. Стеллажи были вывернуты с мясом, на полу лежал метровый слой из разбитых ампул, перекрученных упаковок и чьих-то старых, иссохших костей.

— Блять, где же оно… — прорычала девушка, отбрасывая пинком пустые коробки.

Ее правый глаз бешено сканировал полки, а левый — Белый — видел, как над одной из уцелевших секций в дальнем углу фиолетовые нити Изнанки сгущаются в плотный узел. Туда.

Фурией начала она судорожно шарить по полкам, сбрасывая мусор. Руки тряслись, шрам на щеке горел так, будто к нему прижали раскаленное железо. И тут пальцы наткнулись на тяжелую, чудом уцелевшую пластиковую коробку с армейской маркировкой. Антибиотики широкого спектра. Настоящие, концентрированные. Чистый шприц-тюбик.

Бинго! Есть!

Но выход уже был заблокирован.

В дверном проеме, выламывая плечами остатки косяка, стоял ОН.

Это был огромный, трехметровый кошмар, в который превратился кто-то из главных врачей или пациентов этой лечебницы. Его туловище было раздутым, покрытым жуткими, пульсирующими волдырями, внутри которых копошилось что-то живое. Из его спины и боков росли дополнительные, уродливые костлявые конечности с тонкими, судорожно сжимающимися пальцами. Вместо человеческого лица у твари была разорванная до самой груди пасть, утыканная сотнями мелких, игольчатых зубов, из которой капала липкая, разъедающая пол слюна.

Урод издал оглушительный, вибрирующий рев, от которого с потолка аптеки посыпалась штукатурка.

«Хозяин гнезда…» — испуганно зашептал демон в голове Яны, и её левый глаз мгновенно застлало сплошной фиолетовой пеленой.

Не теряя ни секунды, она сорвала защитный колпачок, вогнала иглу прямо сквозь плотную ткань штанов в бедро и до упора вдавила поршень. Горькое, жгучее лекарство мгновенно ударило по венам. Почти сразу в голове немного прояснилось, а дикая пульсация в ране начала тупеть. Впопыхах схватила со стеллажа еще две спасительные дозы, сунула их в карман парки и развернулась, чтобы дать деру из этого проклятого места.

Тварь сделала шаг вперед, перебирая всеми своими уродливыми руками, и замахнулась огромной когтистой лапой, готовая размазать добычу по бетонному полу аптеки.

Лапа Хозяина гнезда обрушилась сверху с силой падающей бетонной плиты. Яна едва успела перекатиться в сторону: когти мутанта с корнем выдрали стальной прилавок, разбрасывая вокруг тучи пластиковых осколков и стеклянную крошку.

По залу тут же заметались мелкие бесы. Они облепили добычу со всех сторон, цепляясь за куртку, раздирая когтями ткань на плечах и пытаясь добраться до горла. Девушка задыхалась. Один из уродов вцепился ей прямо в раненую щеку, разрывая шрам. Боль была такой, что перед глазами всё поплыло. Яна хрипела, отчаянно стреляя вслепую из автомата. Разрывные пули кромсали обступившую её мелочь, но на место каждого убитого беса из темноты подвала вылезали двое новых.

А Хозяин гнезда уже нависал над ней. Тварь протянула свои дополнительные костлявые руки, намертво прижав жертву к полу. Из его гигантской зубастой пасти хлынула липкая, жгучая слюна, разъедающая воротник её парки. Последний глоток воздуха застрял в груди. Тварь медленно раскрывала зев, собираясь откусить девушке голову.

«Всё… это конец…» — безжизненно затих в голове испуганный демон. Глаза Яны закатились, она видела лишь пульсирующий фиолетовый туман Изнанки. Смерть была уже не просто рядом — она держала её за горло.

И вдруг бетонные стены аптеки содрогнулись от пронзительного, яростного воя. Это был чистый, первобытный боевой клич, от которого бесы брызнули в стороны, а сам Хозяин гнезда на секунду замер.

В разбитое окно аптеки, выбивая остатки рамы, ворвался вихрь.

Это была девушка, похожая на воинственное божество этого разрушенного мира. Её белые, как чистый наст, тяжелые дреды взлетали в такт резким движениям, а на лбу и щеках горели темные ритуальные татуировки. В её серых, абсолютно диких глазах не было ни капли страха — только концентрированная ярость.

Незнакомка двигалась с невероятной, неестественной скоростью. В её руках был зажат кастомный, сваренный из оружейного лома огнемет.

— Подавитесь, суки! — крикнула она, и из сопла оружия с ревом вырвалась струя жидкого пламени.

Яркий, нестерпимый огонь в секунду сожрал облепивших Яну бесов — они превращались в пепел прямо на лету, истошно визжа. Белокурая воительница крутанулась на месте, поливая огнем стены и отсекая новую волну мутантов.

Хозяин гнезда взревел и попытался переключиться на новую цель, но девушка с дредами уже летела прямо на него. Она до упора зажала гашетку огнемета, направив струю ревущего, белого пламени точно в разорванную пасть гиганта. Огонь за секунду выжег уродливые игольчатые зубы и разорвал пульсирующие волдыри на его груди. Тварь попятилась, качаясь из стороны в сторону и дико молотя всеми своими шестью руками по горящему воздуху.

Не теряя ни секунды, незнакомка закинула огнемет за спину, рванула раненую за шиворот, буквально отрывая её от пола, и взвалила на свое плечо.

— Дыши, рыжая! Уходим! — рявкнула она.

Перемахнув через горящие обломки стеллажей, она напролом вынеслась вместе с Яной сквозь разбитую витрину прямо на морозную улицу заброшенного города, оставляя позади полыхающее, визжащее логово монстров.

Холодный воздух Мертвой Зоны сменился удушливой гарью, а потом всё окончательно провалилось в темноту. Рыжая отключилась прямо на бегу, под размеренный шаг несущей её незнакомки.

Пришла в себя Яна рывком, судорожно глотая воздух. Тело не слушалось, но старая, ржавая пружинная кровать под ней противно скрипнула. Она попыталась дернуться, но руку тут же прошила острая боль. Шрам на щеке больше не горел адским огнем — его приятно холодила какая-то мазь, а сверху лежала тугая повязка. Всё тело от груди до бедер было аккуратно замотано чистыми, пахнущими антисептиком бинтами.

В углу полутемной комнаты, освещенной лишь масляной лампой, сгорбившись, сидел худой, седовласый мужчина. Он что-то сосредоточенно толок в ступке. Услышав скрип пружин, он отложил инструмент, вытер руки о грязный фартук и неторопливо подошел к кровати.

— Лежи, лежи, рыжая. Не дергайся, — голос мужичка был тихим и на удивление спокойным для этих мест. — Лекарство армейское, что ты вколола, тебя и спасло. Но если швы разойдутся — я тебя заново зашивать не стану, ниток жалко.

— Где я? — хрипло выдавила Яна, оглядывая серые бетонные стены убежища. — Кто ты?

— Зови меня Док. Ты в лагере «Ржавые Пути». Считай, в рубашке родилась. Ирма тебя на загривке три километра перла. Притащила едва живую, в болотной жиже, в кровище… Мы думали, ты покойник. А ты ничего, живучая. Левый глаз твой, правда, меня напугал, когда ты в бреду его открывала. Ну да в Зоне у каждого свои… особенности.

Дверь в комнату с грохотом отворилась, и в проеме показался знакомый силуэт. Ирма. Без своего огнемета, в расстегнутой тяжелой куртке, она казалась чуть меньше, но её дикий, уверенный взгляд никуда не делся. Белые дреды были небрежно завязаны на затылке.

— О, очухалась, смертница, — Ирма подошла ближе, бесцеремонно усаживаясь на край Яниной кровати. Кровать снова жалобно звякнула. — Док, оставь нас. Пойди проверь периметр, пацаны говорили, на путях опять шевеление какое-то.

Мужичок понимающе кивнул, прихватил свои склянки и тихо вышел, прикрыв за собой тяжелую дверь.

Ирма достала из кармана пачку старых, помятых сигарет, щелкнула зажигалкой и затянулась.

— Ну, рассказывай, рыжая. Кто такая? Откуда ствол Андрея у тебя? — она кивнула на угол комнаты, где у стены стоял трофейный автомат. — Мы этот спецотряд три дня назад похоронили. Вернее то, что от них осталось после встречи с Изнанкой. Андрей их и вырезал. Живьем сожрал. А ты у этой твари пушку отжала, да еще и к Хозяину гнезда в аптеку поперлась. У тебя вообще мозги есть? Или окончательно тебе голову высушило?

Яна тяжело вздохнула, морщась от того, как сильно стянуло кожу на лице. Попытка заговорить далась нелегко, голос звучал глухо и сипло.

— Ствол честно добыт в бою, — отрезала она, глядя прямо в дикие серые глаза Ирмы. — Этот твой Андрей… или как там зовут эту херню, которая в него забралась… напал на меня в диспетчерской на путях. Притворился выжившим солдатом, накормил, говядиной. Ждал, пока я расслаблюсь, хотел сломать меня и выжрать. Ну я и бабахнула ему в морду кипятком. А колено его хваленое ломается так же, как у обычного человека. Автомат забрала, когда он сопли на кулак наматывал.

Ирма внимательно слушала, медленно выпуская изо рта тонкую струйку сизого табачного дыма. На словах про черную чешую и сломанное колено её губы тронула жесткая ухмылка.

— Верю, — Ирма стряхнула пепел прямо на ржавый металлический пол. — Сама видела эту тварь в деле. Эта падаль ведь и к нам в лагерь прибилась дня четыре назад. Приполз весь ободранный, в форме этой своей спецназовской, скулил, что жрать хочет, просил у костра погреться. А в Зоне сама знаешь — гнать человека со стволом и руками — это непозволительная роскошь. Каждая живая рука на счету, каждый лишний ствол на периметре — это шанс, что ночью нас не сожрут. Вот и пустили на свою голову.

Она раздраженно затушила сигарету о подошву тяжелого ботинка и бросила окурок в мусорку.

— Поначалу хрен поймешь, что это за дрянь. Ходит как человек, говорит как человек, даже матерится правильно. А потом пацаны из караула начали пропадать. Находили только пустые шкуры без капли живой силы внутри — как будто их через соломинку высосали. Когда мы поняли, что к чему, эта сука уже сделала ноги.

Ирма наклонилась ближе к Яне, так, что её белые дреды скользнули по одеялу. Её взгляд стал тяжелым, изучающим.

— Ты умудрилась не просто выжить после встречи с ним, рыжая. Ты у него пушку отжала. Мои пацаны до сих пор от страха срутся, когда про Андрея вспоминают, а ты ему сустав вывернула. Ладно, лежи, отдыхай. Док у нас мужик толковый, на ноги поставит. Но как только сможешь держать автомат — пойдешь со мной. У нас тут намечается одна веселая вылазка, а баба с яйцами крепче, чем у половины моих бойцов, мне в отряде точно не помешает.

Следующие два дня Яна провела в полузабытьи. Горькое армейское лекарство выжигало инфекцию из крови, а крепкий организм, привыкший к пинкам Зоны, медленно возвращал хозяйку к жизни. Демон в её голове окончательно притих, лишь изредка ворочался ленивым, сытым псом, впитывая остатки жара.

На третий день Док осмотрел её повязки и удовлетворенно хмыкнул. Яне выдали чистые вещи из скудных запасов общины: вязаный свитер, заштопанные штурмовые штаны, крепкие, хоть и поношенные ботинки и теплую куртку с глубоким капюшоном.

Когда она вышла в общий зал лагеря, Ирма уже вовсю чистила свой огнемет. Белые дреды были туго перевязаны кожаным шнурком, а серые глаза горели азартом.

— Ожила, рыжая? Как раз вовремя, — блондинка закинула оружие за спину. — Вылазка, как я и обещала. Собирайся. Наш отряд идет к соседней стоянке, на «Северный пост».

Пост уже пару недель считался мертвым. Они не смогли отбить скоординированную атаку мутантов и бесов Изнанки — лагерь вырезали подчистую. Но там, в подземных ангарах, остались нетронутыми мощные дизельные генераторы и полевые армейские рации. Для лагеря это был вопрос выживания: без связи и стабильной энергии зимой в Зоне делать нечего.

Отряд из пяти человек, включая Яну и саму Ирму, выдвинулся в сумерках.

«Северный пост» встретил их гробовой тишиной и жуткими следами недавней бойни. Баррикады из разорванных вагонов были залиты слоем замерзшей крови. Повсюду валялись обглоданные кости и остатки разорванной одежды.

Яна шла замыкающей, крепко сжимая в руках автомат. Её левый, Белый глаз бешено пульсировал. Фиолетовое марево Изнанки висело над мертвым постом тяжелым, удушливым туманом.

— Тихо… — скомандовала Ирма, поднимая руку. — Пацаны, к ангарам. Яна, прикрой.

Они успели вскрыть дверь нижнего яруса, когда воздух вокруг резко похолодел. Снег под ногами покрылся коркой ядовито-синего льда, а из тумана донесся звон маленьких колокольчиков. Этот звук не был мирным — он резал уши, вызывая мгновенную, дикую головную боль.

Из темноты заброшенного КПП медленно сошел ОН.

Это был древний, могущественный демон холода и Изнанки. Высокая фигура в тяжелом, обледенелом меховом доспехе, из-под которого торчали костяные наросты. Его лицо скрывала жуткая маска из темного дерева, а пустые глазницы светились леденящим, мертвенно-голубым светом. В руке он сжимал массивный, перекрученный посох, украшенный костями и звенящими колокольчиками. Вокруг него кружился вихрь из ледяной крошки и фиолетовых искр.

«Жнец стужи…» — в ужасе зашипел проснувшийся демон в голове Яны. —«Стреляй в маску! Не дай ему поднять посох!»

— Бой! — рявкнула Ирма, вскидывая огнемет.

Струя пламени ударила в сторону демона, но тот лишь взмахнул посохом. Ледяной вихрь столкнулся с огнем, превращая его в тучи густого белого пара. Воздух взорвался диссонансом звуков. Из тумана выскочили мелкие бесы-ледышки, бросаясь на бойцов.

Завязалась короткая, бешеная и кровавая схватка. Яна, упав на колено, всадила длинную очередь из разрывных прямо в грудь наступающей ледяной твари. Пули крошили промороженную плоть, но демон словно не замечал боли. Он ударил посохом о землю.

Один из парней из команды Ирмы, молодой боец по кличке Комар, не успел отскочить. Синяя ледяная волна прошла прямо по его ногам. Парень мгновенно закричал, но крик оборвался — за долю секунды его тело от земли до самой макушки покрылось толстой коркой прозрачного льда. Демон сделал неуловимое движение посохом, и ледяная статуя Комара с жутким звоном рассыпалась на тысячи мелких, окровавленных осколков.

— Сука! — взвыла Ирма.

Яна, поймав момент, пока демон отвлекся на Ирму, прицелилась из автомата точнее. Правый глаз зажмурен, левый видит уязвимую точку — фиолетовое ядро прямо за деревянной маской. Три коротких, точных выстрела.

Разрывные пули разнесли маску-череп в щепки. Демон издал глухой, свистящий вздох, его голубые глаза погасли, а монументальное тело начало осыпаться серым, грязным пеплом, оставляя на снегу лишь тяжелый посох. Бесы, потеряв хозяина, с визгом бросились врассыпную.

Времени на оплакивание не было. Ирма, тяжело дыша и сжимая кулаки до белых костяшек, лишь глухо материлась, глядя на кучу ледяного крошева, оставшегося от Комара.

— Забираем всё, ради чего пришли, — хрипло сказала она. — Быстро.

Яна работала как автомат. Пока пацаны тащили тяжелые аккумуляторы и рации, она обшарила уцелевший склад. Ей повезло: в одном из ящиков она нашла тяжелую коробку с нетронутыми армейскими консервами и еще три мощных аккумулятора для радиостанций. Оставлять такое богатство здесь было нельзя.

Обратный путь казался бесконечным. Нагруженные тяжелым железом и припасами, они шли вдвое медленнее. Зона словно давила на них виной за погибшего напарника.

Когда отряд наконец миновал дверь родного лагеря «Ржавые Пути», их встретили притихшие бойцы и Док. Ирма молча сбросила на пол трофейное железо и консервы, которые нашла Яна.

— Мы взяли генератор и рации, — глухо сказала белая воительница, снимая капюшон. — И консервов на месяц вперед. Но Комара больше нет. Жнец стужи поймал его… Если бы не рыжая, мы бы там все остались.

Бойцы молча переглянулись. Смерть в Зоне была обычным делом, но каждый раз она оставляла на душе новые, незаживающие шрамы. Яна уставшей походкой прошла в угол зала, села на ящик и начала не спеша чистить автомат.

Настройка раций затянулась на целые сутки. Пацаны из отряда Ирмы, обложившись инструментами и трофейными аккумуляторами, матерились сквозь зубы, паяя обгоревшие платы. Ирма караулила рядом. Она мерила шагами тесную радиорубку, нервно перебирая свои белые дреды, и буквально взрывалась от каждой новой неудачи.

— Шевелитесь! — психовала блондинка, пиная ржавый армейский ящик. — За что Комар жизнь отдал? Чтобы мы теперь на этот хлам бесполезный смотрели?!

Яна сидела в углу, молча наблюдая за процессом. Её левый глаз слегка покалывало.

На исходе вторых суток из динамика наконец-то вырвался не просто белый шум, а прерывистый, ломаный сигнал. Оператор крутанул ручку частоты, и сквозь треск статики прорезался хриплый, уставший человеческий голос:

— …база, ответьте… Слышит кто?.. Повторяю, это лагерь два-ноль-четыре…

Ирма коршуном бросилась к столу, вырвала рацию из рук парня и до упора зажала кнопку связи.

-На связи! Слышу вас, два-ноль-четыре! Кто на проводе?!

Из рации донесся долгий, тяжелый вздох, сменяющийся сухим кашлем. А затем треск статики раздвинулся, и голос стал чище.

— Ирма?.. Девочка, неужели это ты? — в динамике прозвучало искреннее, ошарашенное удивление.

Ирма замерла, и Яна впервые увидела, как с лица этой дикой воительницы слетела вся её жесткость. Губы девушки задрожали.

— Дядя Миша?.. — тихо, совсем по-детски переспросила она. — Живой…

Это был старый боевой товарищ и лучший друг её погибшего отца. Их лагерь находился невероятно далеко — почти на самой границе обитаемой территории, отрезанный от «Ржавых Путей» километрами выжженных радиацией земель и кишащих мутантами. Никто и подумать не мог, что их радиовышка еще стоит.

Следующие несколько дней лагерь словно ожил. Постоянные дежурства на периметре никуда не делись, но теперь все свободное время Ирма проводила у рации. Оказалось, что на том конце выжило около полусотни человек. Они организовали глубокий подземный бункер и даже умудрились выращивать овощи в старой теплице.

Обмен новостями шел часами. Ирма рассказывала про нашествие бесов, про Жнеца стужи и про странную рыжую девчонку, которая спасла их отряд. Дядя Миша в ответ делился своими бедами: у них на юге Изнанка вела себя по-другому — земля там трескалась, источая удушливый газ, а мутанты становились крупнее и агрессивнее с каждым месяцем.

Эти разговоры через тысячи километров мертвого пространства стали для всех глотком свежего воздуха. Люди в лагере «Ржавые Пути» наконец вспомнили, что они не одни в этом проклятом мире, и где-то там, за горизонтом, всё еще бьются за жизнь такие же, как они.

Сеансы связи с далеким бункером стали для общины «Ржавые Пути» привычным ежевечерним ритуалом. Ирма сидела у пульта, лениво накручивая на палец белую дреду, и слушала, как дядя Миша будничным, уставшим голосом пересказывал новости последних суток.

Яна сидела на ящике в дальнем углу радиорубки, методично снаряжая магазины патронами. Левый глаз привычно покалывал.

— …Да в остальном всё по-прежнему, Ирмусь, — хрипел динамик сквозь сухой треск. — Изменения в Разломе стабильные, фиолетовый сектор пока не расширяется. А, вот еще что… Сегодня к нашему периметру девчонка прибилась. Совсем мелкая, рыжая, лохматая. Из одежды — рванье одно. Замерзшая, напуганная до полусмерти. Твердит одно и то же: ищу, мол, сестру, она где-то в центральных секторах пропала. Мы проверили — радиационный фон в норме, следов Изнанки на коже нет. Человек вроде. Но времена сейчас паршивые, сама знаешь, подменышей хватает… Так что мы её на всякий случай цепью к столбу в ангаре привязали пока. Пусть посидит.

Слова дяди Миши еще не успели затихнуть в динамике, как в радиорубке будто взорвалась скрытая мина.

Яна рванула с места с такой бешеной, неестественной скоростью, что всех, кто были — отлетели в стороны. Перепрыгивая через стол, наступая чуть ли не по головам ошарашенных бойцов и едва не перевернув тяжелый аккумулятор, она коршуном набросилась на пульт связи.

Рыжая с силой выдрала рацию из рук опешившей Ирмы. Пальцы Яны, побелев от напряжения, жадно, до хруста пластика сжали устройство. Здоровый правый глаз расширился от ужаса, а левый, Белый, внезапно вспыхнул яростным, нечеловеческим фиолетовым светом.

— Дядя Миша! Ответь! — закричала она в микрофон, срываясь на хрип. Её всю трясло, дыхание перехватило. — Слышишь меня?! Девчонка! Опиши её! Какие приметы?! Говори, не молчи!

На том конце провода воцарилась тяжелая, недоуменная пауза. Рация затрещала, передавая замешательство старого солдата.

— Эй… полегче, ты чего там остынь… — рассеянно и растерянно забормотал дядя Миша. — Какая разница-то… Ну, мелкая совсем, лет десять-двенадцать. Волосы огненные, как у лисицы, до пояса, все в колтунах. Лицо бледное, в веснушках. На руке шрам старый, полукруглый, от собачьего укуса. Глаза зеленые, чистые… Нормальные глаза, человеческие.

Яна слушала этот далекий хриплый голос, и каждый звук бил по её сознанию тяжелым молотом. Живая. Она жива.

Оружие, патроны, Зона, демоны — всё это в один миг перестало существовать. Ее заколотило в настоящей, неконтролируемой истерике. Ногти до крови впились в ладонь. Девушка прижала рацию к губам и, задыхаясь от катящихся по щекам слез, выплюнула в микрофон:

— Это моя сестра… Маришка… Она жива.

Пальцы судорожно разжались. Тяжелая рация с глухим стуком выпала из руки Яны и повисла на витом черном проводе, раскачиваясь из стороны в сторону, словно маятник. В динамике продолжал что-то удивленно кричать дядя Миша, но его никто не слышал.

В радиорубке повисла мертвая, звенящая тишина. Ирма медленно поднялась со своего стула. Её дикие серые глаза были широко распахнуты. Она удивленно, с совершенно новой, незнакомой ей доселе смесью жалости и шока смотрела на трясущуюся, плачущую девчонку, которая только что обрела то, что в этом проклятом мире считалось навсегда потерянным.

Яна бессильно опустилась на колени.

— Я знала… — сквозь рыдания прохрипела она, глядя в пол, но обращаясь к замершей Ирме. — Я все эти годы, знала, что она жива. Когда Разлом бабахнул и нас раскидало, мне все орали: «Забудь, её черти съели!». А сердце не верило. Понимаешь? Не верило!

Рыжеволосая подняла голову, её здоровый правый глаз лихорадочно блестел, возвращая её в те далекие времена, когда небо еще было синим, а солнце теплым.

— Этот шрам… полукруглый. Дядя Миша всё точно описал, — Яна судорожно сглотнула, сиплый голос сорвался на шепот. — Это было еще до войны. До Изнанки. Маришке тогда всего пять исполнилось. Маленькая, лохматая… У нас во дворе пес жил, огромный такой, помесь ротвейлера с кем-то. Бешеный, тварь. Он котенка дворового поймал и давай по асфальту таскать, как тряпку. Взрослые стояли, орали, боялись подойти. А эта дура мелкая полетела наперерез.

Она шмыгнула носом, на её бледных губах на секунду промелькнула слабая, вымученная улыбка.

— Одной рукой котейку к груди прижала, а второй — палку схватила и давай пса по морде охаживать. Отбила-таки. Псина этот, ей тогда руку и прокусил. Она в больнице лежала, забинтованная, и ревела не от боли, а от того, что котенка ей в палату принести не разрешали… Моя это сестра. Моя кровь.

Яна резко поднялась с колен, утирая лицо рукавом новой вязаной кофты. Вся её былая слабость, усталость после аптеки и «Северного поста» испарились в одно мгновение. Движения снова стали четкими, жесткими, целенаправленными. Она подошла к углу, подняла трофейный автомат и с сухим, металлическим щелчком загнала патрон в патронник.

— Я иду туда, — твердо сказала она, глядя прямо в глаза Ирме. — Лагерь два-ноль-четыре. Плевать, сколько километров. Плевать, какие монстры на путях. Сестры должны быть вместе. В этом аду больше нет никакого смысла, если мы не вытащим своих.

Блондинка молча смотрела на нее. Пачка сигарет в её руке замерла, белые дреды слегка качнулись от сквозняка. Вояки притихли, ожидая, что скажет их суровый командир. Ведь отпустить Яну сейчас — это значит потерять лучшего бойца с силой Изнанки. Но Ирма слишком хорошо знала, что такое потерять семью.

Глава отряда долго молчала. Она медленно убрала пачку сигарет в карман, подошла к Яне и, неожиданно для всех, с силой хлопнула её по плечу.

— Одна ты не дойдешь, рыжая, — хмуро, но твердо произнесла она. — Сдохнешь в первом же ущелье. Там такие твари водятся, что Хозяин гнезда по сравнению с ними — домашний хомяк. Я иду с тобой.

Все удивленно переглянулись, но спорить никто не посмел.

— Семья — это единственное, ради чего вообще стоит топтать этот тухлый снег, — тише добавила Ирма, и её дикий взгляд на секунду подернулся дымкой старой боли. — Мне было семнадцать, когда Разлом забрал моих. Я тогда ни черта не могла сделать. Просто смотрела, как рушится наш дом. Больше я в стороне стоять не буду. Надо — значит надо.

Они собрались за пару часов. Док молча собрал им в дорогу рюкзаки: забил их сушеным мясом, оставшимися антибиотиками и чистыми бинтами. Ирма заправила огнемет под самую пробку, проверила клапаны и повесила на пояс пару тяжелых тесаков. Яна затянула ремень автомата. Они выглядели как две последние амазонки этой покалеченной земли — жесткие, злые, готовые прогрызать себе путь зубами.
               Зона встретила их привычным, изнуряющим кошмаром. Едва они отошли от «Ржавых Путей», как небо затянуло серой жирной взвесью. Метель била в лица, а из обледенелых руин то и дело вылетали стаи голодных бесов и прыгучих мутантов первого поколения.

Но девушки двигались как единый, слаженный механизм. Ирма ревела боевым кличем, выпуская яростные струи белого пламени и выжигая гнезда мелких тварей на корню, а Яна точными, короткими очередями разрывных пуль срезала тех, кто пытался зайти с флангов. Её Белый глаз неустанно вел их вперед, выискивая безопасные проходы среди невидимых, смертоносных нитей Изнанки.

Воительницы проходили мимо заброшенных, наполовину ушедших под землю городов. Из серого тумана проступали скелеты высоток, ржавые остовы трамваев и детские площадки, занесенные ядовитым пеплом. Яна смотрела на всё это, и в груди поднималась глухая тоска. Этот мир когда-то казался таким нерушимым, огромным и вечным. Люди строили планы, любили, спорили из-за пустяков… И всё рухнуло в одночасье. Великий Разлом и Изнанка переехали человечество, словно стотонный каток, забрав миллиарды жизней и оставив выживших гнить в бетонных норах.

На исходе четвертого дня пути ландшафт начал меняться. Чем дальше они продвигались на юг, в сторону лагеря дяди Миши, тем теплее становился воздух. Серый, жирный снег сменился слякотью, а потом и вовсе исчез, обнажив сырую, потрескавшуюся землю, из которой кое-где пробивалась уродливая, фиолетовая трава Разлома.

Эта часть материка еще не успела промерзнуть до такого масштаба, как северные широты. Здесь не нужно было кутаться в три слоя парки, а изо рта больше не шел густой пар.

— Хорошо тут… — неверяще прошептала Яна, сбрасывая капюшон и подставляя лицо влажному, теплому ветру.

— Не расслабляйся, рыжая, — хмуро отозвалась Ирма, не снимая пальца со спускового крючка огнемета. — Зона свое возьмет. Это просто временное затишье. Лед идет с севера. Через пару лет и здесь будет такая мерзлота, что зубы начнут крошиться от одного вдоха. Нам нужно забрать мелкую и закрепиться в бункере дяди Миши до того, как этот ад окончательно замерзнет.

Они прибавили шаг. До цели, где в темном ангаре, привязанная к столбу, ждала маленькая рыжая девочка, оставалось совсем немного. Напарник в голове Яны глухо заурчал, почуяв, что впереди их ждет что-то очень важное.

На исходе шестого дня пути, когда земля под ногами стала окончательно талой, а в воздухе явственно запахло серным паром и сыростью, впереди показались массивные бетонные блоки и колючая проволока. Это был периметр лагеря «Два-ноль-четыре».

Ирма первая заметила силуэты на укрепленном КПП. Не дожидаясь, пока по ним откроют огонь, она решительно вышла на открытое пространство, замахала руками и закричала во весь голос:

— Эй, на вышке! Свои! Мы со «Ржавых Путей»! Нас здесь должны ждать! Седой в курсе!

Показался ствол тяжелого пулемета, а следом за ним — суровый, обветренный мужчина с густой седой бородой. Он смерил уставших девушек холодным, подозрительным взглядом и крикнул в ответ:

— Никого мы тут не ждем! Зона большая, потаскунов много. Разворачивайтесь и топайте назад, пока я не начал стрелять!

Ирма аж задохнулась от возмущения. Она сделала шаг вперед, сжав кулаки:

— Ты чё, дед, ослеп?! Позови Михаила! Позови Седого, я его по рации предупреждала!

Бородатый на КПП нахмурился, достал рацию и коротко бросил в микрофон: «Седого к аппарату. Тут к нему гости с севера». Через минуту из динамика его рации раздалось громкое, удушливое шипение. Звук нарастал, переходя в свист, сквозь который невозможно было разобрать ни единого человеческого слова. Девушки переглянулись, ничего не понимая. Изнанка опять глушила частоты, или старая техника окончательно сдалась.

— Видала? Связи нет, — отрезал постовой, снова кладя руку на пулемет. — Проваливайте.

Но Седой все же пришел посмотреть, кто его вызывал. Постовой стволом ткнул в сторону незваных гостей.

— Кто такие? – гаркнул дядя Миша.

— Это я – Ирма! Дядя Миша, помнишь, как в тринадцатом году вы с отцом в старом гараже перебирали движок от разбитого жигуля? И как вы три часа спорили из-за сорванной резьбы, а потом тайком от мамы глушили технический спирт прямо из канистры? Я лично в щель гаража за вами, дураками, тогда подглядывала!

Прошло не больше трех минут, как тяжелые железные ворота лагеря со скрипом задвигались. Изнутри, тяжело дыша и на ходу застегивая портупею, выбежал сам Седой — крепкий, широкоплечий мужчина с добрыми, но уставшими глазами.

— Ирмуська! Елки-палки, живая! — горланил он и бросился вперед.

Они сошлись посреди грязной дороги и крепко, до хруста в костях обнялись. Ирма уткнулась носом в его жесткую куртку, впервые за долгие дни позволяя себе просто побыть девчонкой, у которой нашелся близкий человек.

Но Яна не могла ждать. Её всю трясло, Белый глаз пульсировал так сильно, что фиолетовые искры срывались прямо с ресниц. Она сделала шаг вперед, бесцеремонно прерывая их встречу, и мертвой хваткой вцепилась в рукав Седого.

— Моя сестра… Маришка, — её голос сорвался на глухой, умоляющий шепот. — Где она? Отведи меня к ней. Пожалуйста.

Михаил посмотрел на бедолагу, на её раненую щеку, на Белый глаз, полный безумной надежды, и понимающе кивнул.

— Идем. Живая она, не бойся. Мы её от греха подальше в центральном блоке держим.

Втроем прошли мимо настороженных часовых вглубь лагеря, к бывшему ремонтному доку. Седой толкнул тяжелую железную дверь.

Там, на куче старых брезентовых палаток, сидела Маришка. Железную цепь с её рук уже сняли, но двое вооруженных бойцов лагеря сидели неподалеку, не спуская с лохматой девчушки глаз. Заметив движение у входа, она вскинула голову, убирая с лица спутавшиеся огненные волосы. Её большие зеленые глаза расширились.

— Яна?.. — тихо, неверяще прошептала мелкая, прижимая руки к груди.

Яна отбросила автомат в сторону и, забыв обо всей своей жесткости, просто рухнула на колени, протягивая руки к сестре. Мир вокруг них мог продолжать рушиться и замерзать, но здесь, в этом грязном ангаре, Разлом был, хоть и временно, но остановлен.

Всю ночь Яна не разжимала рук. Маришка, маленькая, хрупкая, пахнущая сыростью и талой землей, уткнулась носом в её вязаный свитер и говорила, говорила без умолку.

Она рассказывала, как бежала из горящего сектора, когда Разлом только-только вскрыл землю. Рассказывала о добрых бродягах, которые делились с ней последней коркой сухаря, и о злых людях, от которых приходилось прятаться в канализационных трубах. Рассказывала, как пробиралась по картам, нарисованным углем на обрывках газет, ориентируясь только на слухи. Девчонка плакала, сбивалась, гладила пальчиками уродливый шрам на щеке старшей сестры, а Яна лишь крепче прижимала её к себе, баюкала и шептала, что всё самое страшное уже позади.

Но пока в доке звенел тихий детский голос, левый глаз Яны жил своей, глубоко неправильной жизнью.

Демон внутри её черепа не спал. Он не уходил в сытое оцепенение, как обычно после сытного обеда или выигранной драки. Наоборот — он вибрировал. Мелкая, противная, высокочастотная дрожь тошнотой отдавала в затылок. Чертов паразит молчал, словно затаив дыхание, но Яна кожей чувствовала его сковывающий, потусторонний ужас.

Этот страх не был похож на панику перед Хозяином гнезда или Жнецом стужи. Это было предчувствие чего-то глобального. Чего-то, что уже разевало пасть прямо над их головами.

Яна замерла, продолжая машинально гладить Маришку по огненным волосам. Взгляд её здорового глаза уставился на тяжелую дверь ангара.

Скудный рассвет еле пробил серую пелену облаков. На завтрак Седой выделил скромный паёк: черствые, как кирпич, сухари, жидкий травяной чай с горьковатым привкусом и пара засохших сушек. Атмосфера была далека от санатория, но в Мертвой Зоне горячая вода и сухой хлеб уже считались роскошью. Люди ели молча, экономя силы.

Когда они вернулись в свой угол, Маришка вдруг испуганно огляделась и крепко вцепилась в рукав Яны. Её зеленые глаза лихорадочно блестели.

— Яна, нам нужно уходить, — горячим шепотом заговорила мелкая, оглядываясь на дверь. — Давай выкрадем автоматы, пока они все спят после дежурства, и сбежим. Ночью, по-тихому. Пожалуйста!

Старшая сестра нахмурилась, убирая огненную прядь с лица сестры. Её левый глаз кольнуло предупреждающей дрожью демона.

— Мариш, ты чего? Зачем сбегать? Мы ведь не пленницы. Седой — лучший друг Ирмы, он нас не обидит. Тут тепло, есть стены, рация. Куда мы пойдем?

— Ты не понимаешь… — мелкая сжала кулачки, но под строгим взглядом сестры её запал быстро угас. — Ладно. Как скажешь.

Маришка вяло согласилась, свернулась калачиком на брезентовых палатках и попросилась полежать — долгая дорога и пережитый страх окончательно выжали из ребенка все силы.

Из темноты ангара показался дядя Миша. Поправив портупею, он тепло улыбнулся сестрам.

— Идите, девки, подышите воздухом. Я посижу с мелкой, присмотрю. За периметром пока тихо, так что можете немного расслабиться. Вы за эти дни заслужили.

На улице пахло сырой талой землей и едва уловимым ядовитым газом, сочившимся из трещин где-то на юге. Подруги нашли старую деревянную лавку с облупившейся зеленой краской возле разрушенной стены.

Ирма привычным движением достала помятую пачку, чиркнула зажигалкой и с удовольствием затянулась, выпуская сизый дым в тяжелый воздух. Её белые дреды тихо шуршали на ветру. Яна просто сидела рядом, откинув голову на ободранную стену, и смотрела в серое, глухое небо.

Вокруг было на удивление спокойно. Бойцы лагеря лениво переговаривались, чистили оружие. Но на душе у Яны было неспокойно. Левый, слепой глаз продолжал мелко вибрировать, а внутри черепа зловеще молчал Тот, кто никогда не ошибался в предчувствии беды.

— О чем думаешь, рыжая? — тихо спросила Ирма, не поворачивая головы.

— Что-то идет. И оно уже близко.

Тишину утра разорвал утробный, полный первобытного ужаса крик, который тут же заглушила бешеная, захлебывающаяся автоматная очередь. Вслед за ней донесся тяжелый, звук падающих тел.

Яна и Ирма сорвались с лавки одновременно. Забыв про сигареты и отдых, они ворвались в помещение, и увиденное заставило их застыть на пороге в полном шоке.

В центре ангара, залитого утренним светом, стояла Маришка. Вокруг нее полукругом замерли бойцы, их руки с автоматами тряслись. На полу уже дымилась лужа густой, темной крови, в которой неподвижно лежали двое караульных. В углу, хрипя и зажимая разорванное плечо, оседал по стене третий солдат. А Маришка… Маришка хищно, неестественно улыбалась. В её зеленых глазах больше не было страха — только сытое, торжествующее безумие монстра.

— Какого хрена здесь происходит?! — Ирма первая пришла в себя, вскидывая огнемет.

Яна не могла поверить своим глазам. Её маленькая, беззащитная сестренка сейчас выглядела как самый жуткий подменыш Изнанки.

Из бокового прохода выбежал Седой. Увидев трупы своих людей, он побледнел, но поднял руки, пытаясь остановить бойню:

— Назад! Всем стоять! Не делать глупостей!

Михаил решительно шагнул внутрь кольца, ближе к девочке. Маришка даже не шелохнулась. Она смотрела на суровых псов войны как сытый хищник на глупых овец, которые направили на него свои детские пукалки. Дядя Миша не успел даже открыть рот, чтобы спросить, что произошло, как реальность со звоном треснула.

Правая рука Маришки с влажным хрустом удлинилась, кости переплавились, и конечность превратилась в ужасный, лоснящийся, иссиня-черный жгут, покрытый склизкой слизью и шипами. Это щупальце с леденящим душу треском вонзилось прямо в живот Седого, пробив его насквозь. Мужчина охнул, его глаза широко раскрылись, и тонкая струйка багровой крови потекла из уголка рта.

Маришка с победным смехом выдернула щупальце. На лету оно со свистом втянулось, превращаясь обратно в тонкую детскую ручку. Девочка небрежно, с явным удовольствием облизала чужую кровь со своих пальцев.

— Сука! — взревела Ирма и бросилась на нее.

Маришка лишь оглушительно, заливисто расхохоталась и неестественным, ломаным прыжком отскочила к выходу. Солдаты открыли бешеный огонь, но пули лишь крошили бетон — обманщица двигалась слишком быстро. Ирма мчалась наперерез, выпуская яростные всполохи пламени, но огонь едва лизал пятки прыгучей твари.

— Маришка, стой! Прекрати! — опомнившись, закричала Яна и бросилась следом за ними, чувствуя, как мир вокруг нее окончательно разлетается на куски.

Девчонка выскочила на улицу. Лагерь превратился в идеальное раздолье для хорошей бойни. Рыжая копна волос мелькала среди ржавых бочек, ящиков и мешков с песком. На шум выбегали другие ничего не понимающие жители бункера, но они выбегали на свою смерть. Мелкая демоница живым метеором проносилась мимо них, на лету вырывая из грудных клеток еще бьющиеся человеческие сердца.

Ирма, пылая злее всех бесов Изнанки, практически нагнала её за углом. Сбив девчонку с ног, она повалила её на землю. Маришка безумно смеялась, катаясь с дурочкой по талой грязи. Она могла убить командира «Ржавых Путей» одним махом, но ей слишком нравилась эта игра в кошки-мышки.

Яна добежала до них в тот момент, когда Маришка заметила её приближение. Скучающе хмыкнув, мелкая легко, словно пушинку, скинула с себя Ирму. Та, прокрутившись по земле, упала прямо к ногам девушки. Старшая сестра помогла подруге подняться, удерживая её за плечо. От Ирмы пахло гарью, её всю трясло от бешенства.

— Ты… ты что творишь?! — задыхаясь, крикнула Яна, глядя на это чудовище в облике её сестры. — Зачем?!

— Я творю новый мир, Яночка, — Маришка поднялась, отряхнула грязные штанишки и внимательно посмотрела на них. Её голос больше не был детским — в нем звенел хор из тысяч мертвых голосов.

— Когда случился Великий Разлом, и Изнанка вылезла наверх, вместе с ней вышла истинная сила. Люди думали, что это катастрофа, а это была эволюция.

Она сделала круг по площадке, легко перепрыгивая через трупы.

— Вы, люди, думаете, что Разлом открылся сам? Случайно? Глупые… Всё началось еще в 2019 году. Группа ученых и фанатиков в подземных лабораториях под Сибирью пыталась пробить ткань пространства. Они искали чистую энергию, а нашли Высших. Они сами спровоцировали прорыв, открыв двери для тех, кто ждал миллионы лет. И когда Изнанка хлынула наружу, я не испугалась. Наш папа погиб сразу, а меня нашел ОН. Мой Высший. Он спас меня от радиации и голода. Все эти годы он был мне и мамой, и папой в одном лице. Он вырастил меня.

Яна стояла, оцепенев от ужаса и шока. Демон в её голове забился в каком-то благоговейном, рабском экстазе, мешая дышать.

— И не надо смотреть на меня так, сестренка, — Маришка хитро прищурилась, кивнув на её левое веко. — У тебя ведь тоже есть демон. Там, в твоем белом глазу. Или ты не рассказывала своей доблестной подружке, что ты такой же мутант и подменыш, как и я? Твой паразит пока маленький, глупый и слабый, потому что ты кормишь его жалкими огрызками. Но если мы объединимся… Если ты примешь Изнанку, как приняла её я, твой демон повзрослеет. Мы станем богами этого нового, прекрасного мира, Яна. Ну же, иди ко мне. Нам больше не нужны эти бункерные черви.

Ирма переводила ошарашенный, дикий взгляд с Маришки на Яну. Её пальцы, сжимавшие рукоять огнемета, побелели.

— Это правда, рыжая?.. — хрипло выдавила она. — Ты… ты одна из них? Ты демон?

— Да! То есть… нет! Я не звала никого! — она отступила на шаг, тяжело дыша. Её затрясло, а левый глаз бешено пульсировал фиолетовым огнем. — Я получила это ранение в двадцать первом. Помнишь, когда о Разломе только узнали? Я сразу пошла добровольцем. Вступила в ряды «Штурмового Корпуса «Авангард»». Я честно сражалась с мутантами, Ирмусь! Спасала людей!

Яна со слезами на глазах коснулась пальцами своего изуродованного лица.

— При очередном рейде на гнездо тварей под мостом случился взрыв. Меня откинуло ударной волной. Контузия, череп треснул, левый глаз выжгло напрочь… Этот шрам оттуда. А потом я начала слышать голос. Думала — всё, приехали, башка после взрыва поехала, с ума сошла. Но еще через время я поняла, что вижу подменышей и демонов без всяких сканеров и приборов! Мой отряд… весь мой отряд «Авангарда» истребили в следующей вылазке. Я одна осталась. А потом узнала, что Маришка выжила. По описанию её видели в лагере на северо-западе. Я рванула туда, но когда пришла — там было пусто, лагерь мертв… Голос в голове помогал мне выжить все эти годы, указывал тропы Изнанки. Но я клянусь тебе, Ирма, я не знала, что во мне сидит демон!

— Врешь! — Маришка резко выставила указательный палец, обвиняюще уставившись на сестру. — Ты всё знала! И с радостью пользовалась его подсказками! А меня твой радар не засёк, потому что мы с тобой — часть одного целого! Ты видишь во мне человека, потому что сама такая же, как я. Ты подменыш, Яна! Ты приняла Высшего, и он сейчас в тебе! Давай объединимся. Ты и я. Мы же сестры!

Яна молча стояла, поджав губы. Жуткая, раздирающая боль колотила в затылок. Демон внутри её глаза метался, как запертый в клетке зверь, скуля и требуя подчиниться Высшему, который занял тело маленькой девочки.

Ирма не выдержала этого ментального накала. Издав яростный рев, она бросилась в бой. Но Маришка уже не собиралась играть. Одним молниеносным, наотмашь ударом уродливой лапы она разнесла кастомный огнемет Ирмы на куски.  Ошметки металла с грохотом разлетелись по площадке.

Потеряв основное оружие, противница на лету выхватила из-за пояса большой кинжал с длинным, зловеще поблескивающим лезвием. Она крутилась волчком, сталь свистела в воздухе, отражая редкие лучи солнца. Но Маришка с леденящей душу легкостью, словно у ребенка игрушку, отобрала нож. Теперь уже маленькая демоница шутя махала лезвием перед самым лицом Ирмы.

Надо отдать Ирме должное — воевала до конца. Командир «Ржавых Путей» ловко отскакивала, уклонялась и пыталась отбиваться ногами. Её белые дреды летали вокруг нее диким вихрем. Одно легкое, издевательское движение кинжалом со стороны Маришки — и острое лезвие со свистом отсекло конец одной толстой дреды. Белый канат упал в грязь.

Ирма замерла. Тяжело дыша, она была вынуждена отходить назад, к Яне.

Обе девушки застыли, глядя на чудовище. Перед ними стояла вроде бы обычная девчушка с рыжими волосами, но сквозь её облик проступало нечто страшное, огромное и темное. Голос Маришки окончательно погрубел, превратившись в утробный, раскатистый бас Изнанки:

— Яна. Последний раз говорю. Пойдем со мной.

— Нет! — выпалила Яна.

Она кинулась в ближний бой с младшей сестрой. Удар! Еще удар! Две сестры, сошедшиеся посреди разрушенного лагеря, наносили удары и бешено отбивали атаки друг друга. Но силы были неравны. Яна, едва оправившаяся после ранения, быстро начала выдыхаться, её движения замедлялись. А Маришка наступала, и в её глазах больше не было ни капли жалости к родной крови.

Улучив момент, Маришка мертвой хваткой вцепилась в куртку Яны, с легкостью подняла её в воздух и с силой швырнула через всю площадку. Сестра с глухим стуком влетела спиной в железный забор.

Из её старых и новых ран хлынула свежая кровь, мгновенно пропитывая вязаный свитер. Дыхание стало тяжелым, прерывистым. Лежа на земле, Яна с ужасом почувствовала, как под её ладонями стремительно замерзает земля. Пророчество Ирмы сбывалось раньше срока — мертвенный холод Изнанки добрался и до юга, вытягивая из этого места последнее тепло.

Маришка закинула голову назад и заревела нечеловеческим, торжествующим голосом. Она направила руку в сторону лежащей у забора жертвы. Кожа на детском запястье лопнула, и длинное, острое черное щупальце с бешеной скоростью полетело прямо в грудь Яне. Еще миг… и всё будет кончено.

Но резкое, отчаянное движение со стороны разрушило планы демона. Удар был перехвачен.

Ирма. Она прыгнула наперерез, закрывая Яну своим телом.

Смертоносный жгут с влажным, жутким звуком насквозь пробил грудную клетку Ирмы. Девушка с дредами даже не успела крикнуть. Щупальце втянулось обратно, и Ирма, рухнув прямо рядом с Яной, затихла, истекая горячей алой кровью на быстро замерзающую грязь. Её серые, дикие глаза навсегда остекленели, уставившись в пустоту.

Яна, не способная даже пошевелиться от боли и шока, так и осталась лежать на земле рядом с телом своей спасительницы. Её единственный, здоровый правый глаз застилали слезы. Она беспомощно смотрела вверх, как серое, безжизненное небо лагеря «Два-ноль-четыре» окончательно блекнет, и на окровавленные лица двух амазонок начинает медленно, кружась, падать первый мелкий снег.

Конец первой части.                                                             02.06.2026г.

Вторая часть.

Когда Яна открыла глаза, небо над лагерем «Два-ноль-четыре» было цвета застоявшейся желчи. Снег, перемешанный с пеплом и багровой грязью, укрывал землю плотным саваном. Тишина давила на уши сильнее, чем недавний грохот боя.

Она была одна. Вокруг — только застывшие в нелепых позах тела бойцов и изуродованные останки тех, кто не успел добежать до укрытия. Яна судорожно огляделась, выкрикивая имя Ирмы, но ответом ей был лишь свист ветра в ржавых балках ангара. Тела подруги нигде не было — лишь выжженное пятно на земле и обрывок белой дредины, вмерзший в лед.

Демон в голове, доселе метавшийся в панике, вдруг стал холодным и расчетливым. Он вел её прочь из этого склепа, указывая на едва заметные лазейки в патрулях Изнанки. Заставлял передвигать ноги, когда легкие горели от мороза, и находить чистую воду там, где всё казалось отравленным.

Прошло пять лет с того дня, когда снег впервые укрыл мертвые тела в лагере «Два-ноль-четыре». Мир не вернулся к прежнему состоянию, но он перестал умирать. Человечество, верное своей природе, вгрызлось в руины, создавая новую цивилизацию на костях старой. Города теперь напоминали лоскутные одеяла: укрепленные жилые блоки с автономным питанием соседствовали с «серыми зонами», где Изнанка всё еще диктовала свои правила.

Яна набрела на «Новый Рассвет» — одно из тех поселений, где люди перестали просто выживать и начали строить. Это был старый промышленный район, обнесенный двойным кольцом бетонных стен с пулемётнымивышками. Здесь жизнь обрела новый, странный ритм.

Люди научились защищаться. Появились отряды «охотников», которые знали повадки бесов не хуже, чем древние люди знали повадки волков. Были возведены подземные гидропонные фермы, где под тусклыми лампами зрели бледные, но съедобные овощи. Иногда, когда ресурсы поджимали, лидерам города приходилось идти на сделки с Высшими — теми из демонов, кто обладал разумом и холодным расчетом. Обмен информации на энергию, или безопасного прохода на редкие металлы. Мир стал серым, полным компромиссов с совестью.

Яна больше не брала в руки автомат. Она спрятала его глубоко под пол в своей каморке, завернув в грязную ветошь. Теперь её оружием были иглы и швейная машинка. Она работала в цеху по пошиву тяжелой защитной одежды из кожи мутантов и брезента.

Новый образ Яны — короткие, рваные рыжие волосы и лицо, пересеченное глубоким шрамом — пугал новичков, но старожилы цеха ценили её за молчаливость и твердую руку.

Утро начиналось с гудка.

— Опять возишься с этим плащом для охотников, Яна? — к ней подошла Марта, пожилая женщина с вечно дрожащими руками. — Могла бы взять заказ попроще, куртки из ветоши. Там игла не так часто ломается.

— У охотников швы должны быть двойные, Марта, — не поднимая глаз, ответила Яна. Её голос был тихим и хриплым. — Если куртка разойдется под когтями беса, они не вернутся, чтобы предъявить претензию. А мне лишние смерти не нужны.

— Ты слишком много о них думаешь, — вздохнула Марта. — Сама-то, когда в последний раз на площадь выходила? Там сегодня праздник — первую партию картофеля собрали. Говорят, даже музыку включат.

— Не люблю толпу, — отрезала девушка, запуская машинку. — От неё шумно. И.. голова начинает болеть.

После смены Яна возвращалась в свою маленькую комнату в бывшем общежитии. Она зажигала самодельную свечу и долго смотрела на свои руки, покрытые мелкими порезами и мозолями.

Иногда к ней заходил Петр, один из механиков, который приносил детали для её швейной машинки. Он был одним из немногих, кто не боялся её взгляда.

— Слышала новости? — Петр присел на край табурета, вытирая руки тряпкой. — На восточном блокпосту видели «возвращенцев». Тех, кто вроде как умер, но вернулся с железками в теле. Говорят, они ищут кого-то.

— Мало ли что говорят. В Зоне и не такое привидится.

— Наверное, — пожал плечами механик. — Но люди нервничают.

Яна ничего не ответила. Когда Петр ушел, она подошла к окну, отодвинула одеяло, висевшее как штора и посмотрела на далекие вспышки фиолетовых молний над горизонтом. Она выбрала тихую жизнь, но Зона не забывала своих «детей». Где-то там, в темноте, строился новый мир, и девушка знала, что рано или поздно тишина в её цеху закончится грохотом выстрелов.

Утро в «Новом Рассвете» всегда начиналось одинаково: с тяжелого гула очистных систем и запаха пережженного пластика. Холод за эти годы стал почти осязаемым, он пробирался под кожу, несмотря на слои брезента и шерсти. Отопление в жилых блоках теперь полностью зависело от технологий переработки мусора и отходов — вонючее, нестабильное, но единственное, что спасало от превращения в ледяную статую.

В общей столовой за завтраком было шумно. Отряд «чистильщиков» и рабочие теплиц обсуждали всё подряд.

— Видели небо на рассвете? — Костя, крепкий парень с вечно испачканными в мазуте руками, шумно прихлебывал пустой кипяток. — Фиолетовые всполохи уже до зенита доходят. Демоны там, наверху, совсем взбесились.

— Да ладно тебе, Кость, — отмахнулась Тамара, массивная женщина, чье лицо казалось высеченным из камня. — Небо как небо. Ты лучше скажи, сколько бедолаг за ночь у южной стены замерзло? Снова троих нашли?

— Четверых, — хмуро вставил кто-то из угла. — Лежали как бревна, даже лица инеем не покрылись.

Яна молча жевала свой завтрак. Перед ней стояла миска с вареными овощами — их не чистили, варили прямо в кожуре. Срезать хотя бы миллиметр съедобного было непозволительной роскошью. Внутри Яны было пусто. Её демон, ставший за пять лет неотъемлемой частью сознания, молчал, лишь изредка направляя её движения едва уловимым импульсом. Яна знала: он не исчез. Он рос, креп и впитывал этот холод вместе с ней.

— Лиза-то из теплиц слегла, — Тамара посмотрела на Яну. — Совсем девка бледная, кашляет кровью. Изнанка её, видать, достала. Так что, Яна, сегодня ты вместо неё в смену. Идем в пятый сектор, там работы непочатый край.

Весь день Яна работала на износ. В теплицах стоял тяжелый, влажный жар, пахнущий прелой землей и химикатами. Она копала, поливала бледные ростки, перетаскивала тяжелые мешки с удобрениями. Костя, работавший в соседнем ряду, постоянно крутился рядом.

— Слушай, Яна, — парень потер лоб грязным рукавом. — Ты же в цеху просто пропадаешь. Там скука, игла да нитка. Идем к нам в бригаду на постоянку? Я поговорю с Семенычем, он тебя мигом оформит.

— Мне в цеху спокойнее, Костя, — отозвалась та, методично вонзая лопату в грунт. – Сам здесь на замене. Вместо Яшки. К тому же, там никто не задает лишних вопросов.

— Да брось ты! Какие вопросы? У нас коллектив отличный. Вот Тамара — она хоть и ворчит, но за своих горой. Я уже не первый раз здесь. И я… ну, я всегда помогу если мешок тяжелый или насос заклинит. Ты подумай.

Яна промолчала, лишь Белый глаз на секунду вспыхнул холодным светом.

Вечером в столовой было тесно. Яна сидела за самым дальним столом, надеясь на уединение, но Костя бесцеремонно приземлился напротив, поставив свою миску.

— Ну что, надумала насчет бригады? — он улыбнулся, и Яна заметила, как он старается казаться обаятельным. — Ты сегодня молодец.

— Я просто делала свою работу, — девушка не отрывала взгляда от своей чашки.

— Знаешь, Яна… — Костя понизил голос и пододвинулся ближе. — В этом мире тяжело быть одному. Мы ведь не знаем, проснемся завтра или нет. А вдвоем… оно как-то надежнее. Я парень крепкий, за мной как за каменной стеной. Да и теплее…

Яна подняла голову и посмотрела на него как на недалекого. В её единственном здоровом глазу читалась такая смесь усталости и иронии, что любой другой бы отступил. Но Костя закусил удила.

— Ты не смотри, что я механик, — продолжал он, активно жестикулируя. — Я в на хорошем счету. Если сойдемся, я тебе такие условия выбью — сама себе завидовать будешь. Отношения сейчас — это ведь не только про любовь. Это про выживание. Я парень надежный, не предам, не брошу. Ну, что скажешь? Будешь моей?

Она медленно отставила чашку. Посмотрела на его румяное лицо, на его уверенность в том, что пара лишних калорий и теплая комната могут купить её расположение.

— Костя, ты дурачок? — тихо спросила Яна, и в тишине столовой её голос прозвучал удивительно отчетливо.

— В смысле? — парень оторопел, его улыбка слегка сползла.

— Ты говоришь о «надежности» в мире, где земля под твоими ногами может разверзнуться в любой момент. Ты предлагаешь мне «партнерство», потому что у тебя комната теплее? — она криво усмехнулась, шрам на её щеке дернулся. — Я видела, как рушатся целые армии, Костя. Я видела, как Высшие разрывают таких «надежных» парней на куски за секунду. Твои доводы… они смешны.

— Да я же по-хорошему! — вспыхнул жених, задетый за живое. — Все так живут! Одной в Зоне не вытянуть!

— Я уже вытянула пять лет, — девушка встала, подхватывая свои пустые миски. — И вытяну еще столько же. Без твоей комнаты и твоих удобрений. Ищи себе кого-нибудь попроще, Костя. Кто еще верит в сказки про «каменную стену».

Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя на спине его обиженный взгляд. Демон внутри впервые за долгое время издал звук, похожий на издевательский смешок. И знала — тихая жизнь была лишь иллюзией.

Яна вошла на кухню, чтобы отмыть налет от травяного чая со своей чашки. Старый Фёдор Михайлович, дежуривший у баков, тяжело вздохнул и попросил её помочь собрать накопившийся за день мусор. Она не стала спорить. Наполнила два тяжелых ведра отходами и сухим сором, которые служили основным сырьем для топливного отсека местного обогревателя.

Чтобы добраться до «топки», нужно было пересечь небольшой открытый участок между жилыми блоками. Яна натянула свою куртку, обула тяжелые сапоги, больше похожие на валенки, и натянула плотные варежки.

На улице царила ночь. Несмотря на весь ужас новой реальности, в ночном небе было что-то завораживающее: редкие фиолетовые искры Изнанки подсвечивали падающий мелкий снежок, превращая мертвый пейзаж в некое подобие сказки. Она уже почти дошла до технического отсека, когда боковым зрением уловила движение.

Из густой тени заброшенного склада отделился силуэт. Яна замерла, поставив ведра на обледенелый бетон.

— Не стреляй, рыжая, — раздался хриплый голос с металлическим скрежетом. — Свои.

Яна почувствовала, как сердце пропустило удар. Из темноты вышла Ирма. Её лицо, бледное и иссеченное фиолетовыми венами, казалось маской, но глаза — те самые серые глаза — смотрели с прежней колючей теплотой.

— Ирма?.. — прошептала Яна, боясь пошевелиться. — Этого не может быть. Я видела… я видела, как ты… там, в лагере…

Ирма привычным жестом достала измятую сигарету и чиркнула зажигалкой. Огонек высветил стальные скобы, скреплявшие её челюсть.

— Изнанка — капризная сука, Яна, — выдохнула она дым. — Некоторых она жрет, а некоторыми… давится. Я очнулась в кювете через три дня после того, как все стихло. Внутри всё горело, вместо кишок — какая-то слизь, но голова варила. Пришлось заново учиться дышать.

— Где ты была всё это время? — Яна сделала шаг вперед.

— Искала тебя. Но я теперь не самый желанный гость в приличных домах, — Ирма усмехнулась, обнажив металлические зубы. — Живу в старых коллекторах за Третьим кольцом. Там таких, как я, целый поселок. На том месте было гнилое место, пока не начали обживаться. Там не задают вопросов, почему ты светишься в темноте и не ешь обычную еду.

— Ирма, ты… ты мутант? — Яна посмотрела на её руки.

— Я «возвращенная», — отрезала та. — Сознание мое. Это всё еще я. Просто теперь я сильней.

Внезапно дверь блока распахнулась. На пороге стоял Костя, кутаясь в куртку.

— Яна! Ты где пропала? Фёдор Михайлович уже волнуется! — крикнул он, озираясь.

Ирма среагировала мгновенно.

— Увидимся, рыжая. Не спи на посту, — шепнула она и растворилась в тенях прежде, чем парень добежал до угла.

— Ох, Яна, ну и напугала ты меня! — Костя подлетел к ней, забирая ведра. — Стоишь тут на морозе, в пустоту смотришь. О чем задумалась?

— Просто снег красивый — тихо ответила девушка, пытаясь унять дрожь в руках.

— Снег как снег, замерзнуть только можно, — он подтолкнул её к топке. — Слушай, я всё думал о том, что в столовой говорил.

Они высыпали мусор в раскаленное нутро обогревателя. На обратном пути Костя продолжал настаивать.

— Понимаешь, Яна, я ведь серьезно. Я человек надежный. Вчера вот насос починил, мне за это буханку хлеба дали. Одной-то зачем? А так — я и замок на двери поправлю, и защищу, если что.

Она остановилась и внимательно посмотрела на него. Теперь, после встречи с Ирмой, его слова казались ей детским лепетом.

— Костя, послушай меня, — девушка положила руку ему на плечо. — Ты хороший парень. Правда. И я ценю, что ты за меня беспокоишься. Но семьи у нас не получится. У меня внутри столько шрамов, что там места для любви не осталось.

— Но как же… — парнишка понурился, его энтузиазм заметно угас.

— Давай просто дружить, — Яна слабо улыбнулась. — Будем помогать друг другу. Ты мне — с деталями для машинки и защитой, я тебе — со шмотками и советом. Это честнее будет. Согласен?

Костя помолчал, разглядывая свои сапоги, а потом вдруг широко и искренне улыбнулся.

— Ну, раз так… Друг — это тоже немало в наше время, Яна! Идет! Завтра же занесу тебе талоны на воду. По-дружески.

Они зашли в тепло блока, и Яна в последний раз обернулась на темноту улицы.

Смерть Лизы не стала громом среди ясного неба, но лагерь всё равно притих. В «Новом Рассвете» хоронили часто, но к потере молодых и толковых работников привыкнуть так и не смогли. Лиза была хорошей девчонкой — неконфликтной, исполнительной, тянула свои смены в теплицах до последнего, пока легкие окончательно не забила серая изнаночная гниль.

На небольшом пятачке за внутренним периметром собралась почти вся дневная смена. Подруга Лизы, татарка Айгуль, раз за разом вытирала слезы серым платком.

— Нормальная же девка была, — тихо всхлипывала Айгуль, обращаясь к стоявшей рядом Тамаре. — Работал человек, слова поперек никому не сказал… Как теперь без неё? Жалко-то как, Господи…

Вожак лагеря, Павел Сергеевич, стоял у «топки», заложив руки за спину. Ему едва исполнилось тридцать пять, но выглядел он на все пятьдесят: глубокие складки у рта, абсолютно седые виски и тяжелый, придавленный вечной ответственностью взгляд. Жизнь в Зоне никого не щадила, а тех, кто тащил на себе сотни чужих жизней — и подавно.

Когда тело, завернутое в тряпки, опустили в переработку, Павел Сергеевич хмуро обвел взглядом собравшихся и заговорил. Голос его, надорванный простудами, разносился над обледенелыми блоками:

— Лиза была из тех, на ком этот лагерь держится. Без лишнего шума, без жалоб. Просто делала то, что должно, чтобы мы все тут не передохли от голода. Земля ей пухом. А нам — работать дальше. Нас мороз поджимает, а Изнанка только и ждет, когда мы нюни распустим. Расходитесь по местам. Смена сама себя не отработает.

Он резко повернулся и зашагал в сторону двери. Отряд молча побрел обратно к жилым блокам. Жизнь продолжалась, шестеренки «Нового Рассвета» снова завертелись в привычном, безжалостном ритме.

Яна шла по узкому переулку между складами, направляясь в свой швейный цех. Навстречу ей, будто случайно, из-за угла навеса с дровами вышел Костя. Одетый в промасленную куртку, он широко улыбнулся, хотя глаза после похорон оставались серьезными. Получив статус друга, парень не оставлял попыток сблизиться, просто сменил тактику — действовал аккуратнее, но следовал за своей «железной леди» буквально по пятам.

— Яна, постой! — Костя пристроился рядом, подстраиваясь под её быстрый шаг. — Ты как? Тяжело это всё… Лизу жалко. Я вот подумал, может, тебе помочь чем после смены? В цеху небось опять холодина, могу обогреватель твой глянуть.

— Спасибо, Кость, Фёдор Михайлович уже глянул. Там всё нормально, — сухо ответила девушка, не замедляя шага.

— Ну, ладно… Слушай, а ты вечером в столовую пойдешь? Я там займу место у раздачи. Сегодня, говорят, Айгуль обещала лепешки спечь в память о Лизе, из старых запасов муки. Приходи, посидим по-человечески. Мы с пацанами на насосной станции редуктор запустили. Честное слово, три часа с ним возились!

Яна остановилась у самой двери цеха и посмотрела на него своим ровным, пронзительным взглядом. Белый глаз слегка сощурился.

— Костя, мы же договорились. Мы друзья. Не надо за мной ходить каждый раз, когда у меня перерыв. У тебя своей работы на узле полно.

— Да я же просто так, по-дружески! — парень примирительно поднял ладони, но улыбка выдавала его с головой. — Ну ладно, ладно, не сердись, рыжик. Работа кувырком, сам бегу. Вечером увидимся!

Он махнул рукой и поспешил в сторону ремонтных мастерских. Яна вздохнула, потянула на себя тяжелую железную дверь и вошла в цех.

Внутри пахло воском, машинным маслом и специфическим, острым ароматом дубленой кожи. Яна села за свою рабочую машинку. На столе перед ней лежала огромная, выскобленная шкура «серого прыгуна» — опасного мутанта второго поколения.

Материя была невероятно тяжелой, грубой и неподатливой. Обычные иглы ломались об нее в секунду, поэтому Яна использовала специальные, закаленные спицы. Но именно эта шкура была на вес золота для лагеря. Охотники ценили такие плащи превыше всего: уникальная структура меха позволяла буквально сливаться с местностью в «серых зонах», скрывая человеческое тепло от чутких локаторов особо опасных бесов. К тому же, эта тварь при жизни не мерзла в эпицентре Разлома, и её шкура держала тепло в разы лучше, чем любые довоенные пуховики.

Яна сосредоточилась. Под мерный, монотонный стук иглы демон в её голове затих, свернувшись плотным клубком вокруг глазного нерва. В этой рутине она находила своеобразное спасение от мыслей об Ирме, о Маришке и о замерзающем мире за стенами.

Около полудня тишину цеха нарушил резкий, дребезжащий звонок внутреннего телефона. Напарница Яны по цеху, пожилая грузная женщина по имени Клавдия, сняла трубку, послушала несколько секунд и тяжело выдохнула, вешая аппарат на рычаг.

— Яна, Марта, бросайте шитье, — Клавдия повернулась к ним, поправляя съехавший платок. — Павлик снова всех в столовую зовет. Срочный сбор.

Яна остановила маховик машинки. Какое-то нехорошее предчувствие кольнуло левый глаз.

— Ох, неужели опять кто-то умер… — тихо пробормотала напарница, качая головой и вытирая руки о фартук. — Не к добру эти сборы посреди дня. Пойдем, лучше не злить Павла Сергеевича, когда он такой дерганый.

В столовой «Нового Рассвета» яблоку негде было упасть. Люди набились так плотно, что в воздухе мгновенно стало душно и запахло сырой шерстью, мазутом и куревом. Все притихли, глядя на Павла Сергеевича. Вожак стоял у раздачи еды, его лицо в свете тусклых ламп казалось серым от усталости.

— Я собрал вас всех, потому что скрывать больше нечего, — резко начал Павлик, перекрикивая глухой ропот в толпе. — Нападения на периметр участились. За последние три дня у нас пятеро тяжелых раненых на восточном блокпосту. Людей и так не хватает, вы сами знаете, каждую штатную единицу бережем! Мы столько усилий положили, чтобы закрепиться здесь, выстроить эти стены, наладить быт… И вот опять. Мутанты словно взбунтовались. Прут на рожон, страх потеряли, лезут прямо на автоматы.

Он сделал паузу, тяжело опершись руками о край стола, и обвел зал тяжелым взглядом.

— И это еще не всё. Буквально час назад по дальней связи пришла новость из лагеря «Новая Жизнь». Они потерпели страшные потери. Там настоящая бойня была. Сейчас их охотники вообще не выходят за ограду — сидят в глухой защите, латают дыры. А вы понимаете, что это значит для всех нас?

В столовой повисла мертвая, звенящая тишина. Все прекрасно знали, кто такие охотники. Это были не просто парни с пушками, а элита, лучшие бойцы с мутантами и демонами. Именно охотники в свое время смогли сделать невозможное — они установили контакт с разумными Высшими демонами и умудрились договориться. Сделка была простой, но спасительной: в обмен на человеческое тепло, редкие металлы и энергию, демоны не трогали поселения. Более того, Высшие даже помогали людям с наладкой сложного довоенного оборудования и перерабатывающих станций. Без охотников этот хрупкий мир с Изнанкой трещал по швам. Без них в лагере становилось смертельно опасно.

Яна слушала, устремив взгляд в пол, как вдруг почувствовала, что сзади к ней кто-то пристроился. Это был Костя. Он не позволял себе лишнего, не трогал её и не пытался обнять — просто встал вплотную, прикрывая её спину своей широкой фигурой в этой давящей толпе.

Павел Сергеевич тем временем снова заговорил, чеканя каждое слово:

— В связи с этим в нашем лагере официально объявлен режим чрезвычайной ситуации. С сегодняшнего дня выходить за внутренний периметр без лишней надобности запрещено. Все внешние работы, включая дальний сбор утиля, прекращены.

               Рядом с Павликом поднялись три человека. Крупные, высокие, в тяжелых плащах из шкур прыгунов — тех самых, что Яна так усердно шила в цеху. Это были штатные охотники. Вперед шагнул старший из них, мужчина с суровым лицом и глубоким шрамом через всю бровь.

— Слушайте сюда- прогудел он, и его голос заставил людей подобраться. — Меры предосторожности теперь жесткие. Если объявим тревогу — бросаете всё и бежите в центральный бункер. Никаких «сейчас закончу» или «надо забрать вещи». Увидите фиолетовое свечение у щелей или в вентиляции — не подходить, приборов не касаться, сразу орать дежурному. И главное: если среди своих заметите странное поведение, если кто-то начнет заговариваться или уставится в одну точку — назад на шаг, сразу докладывать нам. Подменыши не спят.

               В этот момент в голове Яны с дикой, режущей болью заскулил демон. Он не просто ворочался, он шипел, как придавленная гадюка, и Яна физически ощутила, как он бешено крутится в её сознании, словно пытаясь вырваться наружу или от чего-то защититься. Левый Белый глаз обожгло изнутри знакомым фиолетовым огнем. Яна судорожно сглотнула, силясь не выдать себя перед стоящими на сцене охотниками.

               Костя рядом стоял неподвижно, но Яна слышала его тяжелое, прерывистое дыхание. Сейчас, в этой тревожной полутьме столовой, он больше не казался тем смешным, навязчивым парнишкой с его глупыми разговорами о «женитьбе» и талонах на воду. Он был собран, серьезен и готов к худшему.

Сама не зная зачем, поддавшись какому-то чисто человеческому поиску опоры, Яна сделала полшага назад, оказавшись еще ближе к нему, почти коснувшись плечом его груди. Костя даже не шелохнулся и не обернулся. Он не заметил этого движения — или, что скорее всего, просто сделал вид, продолжая бдительно смотреть на помост, но его плечо едва заметно качнулось навстречу, давая понять, что он рядом.

После собрания столовая опустела в считанные минуты. Люди расходились притихшие, придавленные новостями о чрезвычайном положении. Яна тяжелой, размеренной походкой шла по знакомому коридору в сторону своего цеха, мысленно возвращаясь к монотонному стуку швейной машинки.

Вдруг сзади послышались быстрые шаги. Костя нагнал её у самого поворота, на секунду перегородив дорогу. Прежде чем она успела хоть что-то сказать, он подался вперед, быстро, по-мальчишески чмокнул её в неповрежденную часть щеки и, смущенно улыбнувшись, тут же развернулся и убежал в сторону ремонтных мастерских.

Яна замерла. Она медленно подняла руку в варежке, сняла её и коснулась пальцами места поцелуя. Какая-то непривычная, давно забытая легкая нежность коснулась кончиков её пальцев. Едва заметная, мимолетная улыбка тронула её губы. Демон в голове недовольно завозился, но девушка проигнорировала его глухой ропот и зашла в цех.

Вечером в столовой было непривычно пустовато — не хватало доброй половины мужского населения блока. Яна сидела за своим привычным столом, то и дело поглядывая на входную дверь. Кости не было. Прошло полчаса, час, а его куртка так и не замелькала в толпе.

В груди зашевелилось нехорошее, липкое предчувствие. Не то чтобы внутри у нее вдруг вспыхнули какие-то великие чувства, нет. Просто Костя действительно был хорошим, надежным парнем, и в этом замерзающем аду было бы искренне жаль, если бы с ним что-то случилось.

Оставив свою нетронутую порцию, Яна поднялась и подошла к Тамаре. Женщина сидела на длинной лавке вместе со своим тринадцатилетним сыном. Мальчик, кутаясь в огромный не по размеру свитер, грел руки о кружку. Они пили едва пожелтевший кипяток, который лишь слегка коснулся старой, заваренной уже на третий раз заварки — местный суррогат чая.

— Тамар, привет, — она присела на край соседнего табурета. — Не видела Костю? Его на узле нет, и в столовую не пришел.

Тамара подняла на неё усталые глаза и сделала глоток из своей кружки.

— Здорово, Янка. Не дергайся ты так, живой твой кавалер. Их всех, дееспособных, Павлик после смены согнал.

— Зачем? Нападение? — Яна напряглась.

— Обучение, — вздохнула Тамара, погладив сына по коротко стриженой голове. — Нас, баб, пока не трогают, слава Богу, теплицы и цех стоять не должны. А вот мужики сейчас инструктаж получают. Охотники их учат, как с автоматами обращаться и куда бесу стрелять. Срочно из них ополчение куют. Так что придет твой Костя, куда он денется. Голодный только как волк будет.

Яна кивнула, попрощалась и вернулась за свой стол в углу. Она пододвинула к себе тарелку с вареными неочищенными овощами и сиротливый кусок серого тяжелого хлеба. Еда остывала, покрываясь тонкой пленочкой, но Яна не прикасалась к ней. Она ждала.

Костя ввалился в столовую ближе к ночи. Лицо у него было уставшее, под глазами залегли темные круги, а от одежды отчетливо пахло оружейным маслом. Он оглядел полупустой зал, и вдруг заметил Яну, сидящую в самом темном углу.

Парень поплелся к ней, на ходу пытаясь улыбнуться пересохшими губами.

— Привет… А я думал, ты уже спишь. Нас там загоняли совсем, Охотники спуску не дают, руки аж гудят.

Яна молча посмотрела на его уставший вид, а затем решительным движением пододвинула к нему свою полную тарелку и хлеб.

— Надо же! — Костя вытаращил глаза, неверяще переводя взгляд с овощей на Яну. — Это… это мне? Ты сама не ела, что ли?

— Ешь давай – отрезала девушка, поднимаясь со скамьи и запахивая куртку. — Это как другу. Чтобы завтра на смене клювом не щелкал.

— Янка… спасибо, — только и смог вымолвить потрясенный парень.

— Всё, я спать, — бросила она через плечо и быстрыми шагами направилась к выходу, чтобы не показывать, как глупо и часто забилось сердце от его преданного взгляда.

Костя, оставшись за столом, с абсолютно счастливым лицом набросился на еду. Свою порцию быстро съел. Потом уминал холодные овощи так, словно это был праздничный ужин в довоенном ресторане, и с блаженным видом закидывал в рот куски хлеба, чувствуя, что эта суровая швея с Белым глазом постепенно впускает его в свой тщательно охраняемый мир.

Следующее утро началось со стандартного, пронзительного гудка. Весь лагерь снова выстроился в столовой. Вышел Павел Сергеевич. На нем был наглухо застегнутый плащ, а лицо из-за бессонной ночи казалось еще более осунувшимся.

Тем не менее, его голос звучал твердо и уверенно. Павлик делал короткий отчет о прошедших часах:

— Докладываю по ночной смене. Около двух часов ночи со стороны старых карьеров была попытка прорыва периметра. Группа «прыгунов» шла на штурм третьей вышки. Ночные патрули и автоматчики  сработали штатно. Все атаки с успехом отбиты. Твари отброшены назад в Серую зону, у нас потерь среди личного состава нет.

В толпе раздался дружный, облегченный выдох. Люди переглядывались, на лицах впервые за последние дни появились слабые улыбки.

— Но расслабляться рано, — оборвал Паша зарождающийся гул. — Дневная смена — к работе. Охотники остаются на усиленном дежурстве. Всем занять свои места.

Яна стояла в строю, чувствуя, как демон внутри её головы недовольно, предупреждающе заворочался. По официальным отчетам всё было гладко, но её левый глаз отчетливо видел, как далеко на горизонте фиолетовые нити Изнанки сплетаются в тугой, опасный узел. Зона просто затаила дыхание перед следующим ударом.

Вечером столовая «Нового Рассвета» снова была забита до отказа. Последним зашел Павел Сергеевич. Его лицо казалось каменным в полумраке, а голос, хоть и уставший, звучал с непривычным, жестким напряжением.

— Докладываю по дневной смене, — Паша оперся о деревянный стол. — Удача снова на нашей стороне, все атаки отбиты. Но радоваться рано. Это первый раз за очень долгое время, когда твари пошли на штурм днем. Да, солнца почти нет, но едва различимая разница с ночью всё же была. Они меняют тактику, прощупывают нас на прочность, когда мы работаем. Мы выстояли, но силы патрулей на исходе. Поэтому сегодня меры экстренные. Те, кто только начал обучение, пойдут в караул уже этой ночью. Да, без опыта. Да, тяжело. Но другого выхода у нас нет.

Паша развернул серый листок бумаги и начал хмуро зачитывать список тех, кто заступает на ночное дежурство у внешнего контура. Яна слушала механический перебор имен, как вдруг среди чужих фамилий хлестко прозвучало:

— Ермолов Константин. На третью вышку, сектор «Б».

У Яны болезненно, до звона в ушах забилось сердце. Она резко обернулась и отыскала глазами Костю в толпе. Парень не стал возмущаться или бледнеть. Он молча, сжав зубы, поднялся со своей лавки и ровным шагом направился к выходу из столовой — получать снаряжение и патроны. Новобранец прошел совсем рядом, но даже не глянул в её сторону, словно полностью ушел в себя, настраиваясь на то, что в эту ночь ему, возможно, придется убивать. Или умирать.

Демон в голове Яны глухо, предупреждающе зарычал, отчего левый глаз обожгло изнутри резкой фиолетовой вспышкой.

Эта ночь стала для нее настоящим адом. Одеяла не грели, а тишина каморки казалась обманчивой и зловещей. Она так и не смогла толком уснуть, ворочаясь на жестком матрасе и чутко прислушиваясь к каждому звуку с улицы. Ей казалось, что сквозь гул очистных систем она слышит далекий треск пулеметных очередей на третьей вышке. Все мысли были только о нем — о настырном, улыбчивом парне, который еще вчера приносил ей лишний кусок хлеба.

На утренней летучке в столовой Яна стояла сама не своя. Сердце колотилось на пределе, в груди перехватило дыхание так, что она почти не могла дышать. На раздаче снова стоял Паша. Он долго говорил о ситуации на восточном направлении, о расходе боеприпасов, о том, что мороз за стенами усилился…

— …Ночной патруль с задачей справился, — Павлик наконец перевернул страницу отчета. — Потерь с нашей стороны нет. Все посты удержаны.

Только после этих слов Яну наконец отпустило. Она шумно, со всхлипом выдохнула, чувствуя, как ослабли занемевшие колени.

До обеда время тянулось как густая смола. Девушка сидела за машинкой, но игла то и дело застревала в грубой шкуре мутанта — руки не слушались. Едва дождавшись перерыва, она бросилась в общую столовую.

И наконец она увидела его. Костя брел к раздаче в самом конце очереди. Он выглядел невероятно уставшим: лицо серое, под глазами тяжелые тени, плечи опущены. Им дали поспать всего несколько часов после леденящего караула, а сразу после обеда его ждала тяжелая смена на насосной станции. Одно радовало — сегодня ночью ему точно не в дозор.

Яна, позабыв про свою обычную сдержанность и напускную холодность, быстро подбежала к нему и, ничего не говоря, крепко обняла. Она молча прижалась всем телом к его куртке, уткнувшись лицом в его плечо, словно пытаясь убедиться, что он действительно здесь, живой и теплый.

Костя на секунду обомлел, застыв от неожиданности. Но уже в следующий миг его тяжелые, натруженные руки уверенно обняли её в ответ. Он молча прижал её к себе, уткнувшись подбородком в её коротко стриженые рыжие волосы. В этом объятии среди шумной, пахнущей похлебкой столовой не нужно было никаких слов.

Вдруг опомнившись и поймав на себе удивленный взгляд проходящей мимо Тамары, Яна резко отодвинулась. Её щеки вспыхнули румянцем, скрывая шрам.

— Ой… Кость, извини, мне… мне бежать надо, в цеху работы выше крыши, Клавдия одна не справляется! — несвязно пролепетала она и, не оглядываясь, поспешно убежала прочь.

Костя остался стоять у раздачи. Усталость с его лица словно смыло волной. Он смотрел ей вслед и улыбался — так широко и счастливо, как не улыбался уже очень давно. С этой улыбкой, чувствуя, как внутри разливается долгожданное тепло, Константин Ермолов двинулся дальше по очереди за своей скромной порцией вареных овощей.

Вечером в столовой «Нового Рассвета» воздух казался особенно тяжелым, пропитанным застарелым страхом и сыростью. Яна и Костя стояли плечом к плечу в плотной толпе, устремив взгляды, где Паша на ходу разворачивал утренний рапорт. Его руки едва заметно подрагивали.

— Внимание, отряд, — глухо начал Павел Сергеевич, и по залу прокатился тревожный шепот. — Дневные атаки мы сдержали, но… удача не бывает бесконечной. К сожалению, у нас первая потеря. Вадим из четвертого инженерного, который получил осколочное ранение живота на восточном блокпосту… сегодня в полдень скончался. Толпа мгновенно взорвалась глухим, яростным ропотом. Люди подались вперед, переговариваясь и перебивая друг друга:

— Да как так-то?! Вадим же крепкий был, до обеда еще шутил!

— Хрен ли толку от этих стен, если мы от царапин дохнем? Антибиотиков нет, фильтры чинить некому!

— Изнанка нас просто измором берет, сука… Скоро все там будем!

Яна стояла, вытянувшись в струну, напряженная как деревянный кол. Каждая смерть в лагере отзывалась в её теле фантомной болью, а левый Белый глаз мелко, едва заметно пульсировал под веком. Костя рядом, уставший после тяжелой смены на насосной, шумно и прерывисто сопел, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

Все притихли только тогда, когда встал один из Охотников. В глухом плаще из грубой шкуры мутанта. Он обвел толпу ледяным взглядом и припечатал:

— Заткнулись все. Развели тут базар. Вадим погиб как боец, а не как трус. Те, кто думает, что стены нас не спасут — можете прямо сейчас идти за периметр, Изнанка быстро вас пристроит. Всем остальным — проверить оружие. Твари почуяли кровь, этой ночью они полезут снова. Спать вполовину глаза. Свободны.

Народ начал медленно, нехотя расходиться по своим блокам.

Костя вызвался проводить Яну до её каморки. Они шли по темному коридору, не произнося ни слова. У старой деревянной двери пара остановилась и замерла, глядя друг на друга. В полумраке коридора Костины глаза блестели лихорадочно и дико — страх потери и близость смерти сорвали все внутренние предохранители.

Неожиданно для Яны парень подался вперед и поцеловал её в губы. Это не было похоже на тот утренний робкий поцелуй в щеку. Он целовал её страстно, с какой-то первобытной жадностью, словно пытался надышаться перед концом света.

Девушка оторопела на долю секунды, но вечная мерзлота внутри неё вдруг треснула. Одиночество, длившееся долгие годы, и постоянное ожидание гибели выплеснулись наружу. Она ответила на поцелуй. Закинув руки ему за шею, Яна прижала парня к себе, а ногой резко толкнула дверь.

Оба, тяжело дыша, ввалились в комнату. Убранство здесь было более чем аскетичным: узкая железная кровать, потертый шкаф с вещами да швейные нитки на подоконнике. Костя, не разжимая объятий, увлек Яну за собой и толкнул на кровать. На ходу он судорожно стягивал с себя старый, вязанный свитер.

Когда тяжелая одежда упала на пол, Яна увидела его тело. Худой, бледный, с отчетливо проступающими ребрами, Костя без своих объемных рабочих курток оказался куда меньше в размере, чем казался обычно. Да и как тут быть толстым на таких скудных харчах, неочищенных овощах и изнурительной работе на износ. Но в этой худобе была своя, жилистая, упрямая сила.

Он повалился сверху на девушку, покрывая её лицо, шею и шрамы быстрыми, горячими поцелуями, гладил её огрубевшие от швейных игл руки. Два изголодавшихся по живому теплу тела слились в едином, неистовом потоке страсти, заглушая свист ледяного ветра за стеной.

Утром Яна проснулась первой. Серый, холодный свет едва пробивался сквозь заиндевевшее стекло. На её единственной подушке, уткнувшись носом в её плечо, мирно спал Костя. Его лицо сейчас выглядело на удивление спокойным и молодым, без той привычной маски усталости, которую носили все жители «Нового Рассвета».

Она слегка зашевелилась, пытаясь поправить одеяло. Парень, даже не открывая глаз, инстинктивно почувствовал это движение, глухо заворчал и еще крепче прижал её к себе, утыкаясь лицом в её рыжие волосы.

И в этот самый момент, разрушая хрупкую иллюзию мирного утра, демон в голове Яны глухо, утробно застонал. Чертов паразит внутри её черепа заворочался, заскрежетал, словно его выворачивало наизнанку от этого человеческого тепла и чужого присутствия. Он ненавидел Костю. Он ненавидел то, что Яна снова чувствует себя живой женщиной, а не подменышем Изнанки. Левый Белый глаз обожгло резкой, предупреждающей болью.

Девушка решительно отстранилась и начала спешно натягивать на себя рабочую куртку, стараясь не смотреть на Костю. Внутри всё клокотало: демон не унимался, его голос, похожий на скрежет несмазанных петель, отдавался в висках криком: «Дура! Дурааа!»

Он же, напротив, сиял. Возился со своими штанами, то и дело сбиваясь, и не переставал болтать.

— Слушай, Яна, это… это было просто нереально, — он почесал затылок, широко улыбаясь. — Я до сих пор не верю, что ты… что мы… Знаешь, я всё думал, как это будет, и представлял всякое, но чтобы вот так — с тобой, в этой каморке, посреди всей этой жути…  Я так счастлив, Яна, честное слово, я даже не думал, что в этом проклятом мире можно чувствовать себя так хорошо.

Яна слушала его в пол уха, пытаясь заглушить внутренний голос, который перешел с крика на ядовитое шипение. Наконец, Костя заметил её отстраненность. Замер, перестал суетиться и подошел к ней вплотную. Его улыбка сменилась выражением легкой паники.

— Яна… Что такое? Я что-то не то сказал? Слушай… — он запнулся, покраснел до самых ушей и отвел взгляд в сторону, а потом снова посмотрел ей прямо в глаза, серьезно и искренне. — В общем, я должен сказать. Ты у меня была первой. До этого… ну, сама понимаешь… Все мысли о выживании. Если я что-то сделал не так или был неуклюжим, ты прости, ладно? Мне правда жаль, если я.. если ты разочаровалась.

Хозяйка комнаты замерла, глядя в эти чистые, полные неуверенности глаза. Вся шелуха её «железной» защиты слетела в один миг. Она видела перед собой не бойца, не механика, а напуганного мальчишку, который только что открыл ей свою душу. Демон внутри на секунду подавился от её искреннего тепла, и Яна очнулась.

— Костя, посмотри на меня, — девушка положила ладони на его плечи, чувствуя под курткой его худощавое, дрожащее тело. — Это была лучшая ночь в моей жизни. Я пять лет жила как кусок льда, а сейчас… я чувствую себя живой. Это чувство, которое даже словами не передать, понимаешь? Ты не был неуклюжим. Ты был… нежным и настоящим…

Парень смотрел на неё широко распахнутыми глазами, словно боясь, что она исчезнет. Его дыхание выровнялось, а на лице расцвела робкая, но бесконечно счастливая улыбка. Яна не выдержала, поднялась на носочки, и сама потянулась к его губам. Костя тут же прижал её к себе, подхватил за талию и, легко оторвав от пола, закружил прямо посреди аскетичной комнаты.

В столовую они вошли почти вместе, держась на безопасной, «дружеской» дистанции, но в воздухе между ними искрилось электричество. В центре зала уже стоял Павел Сергеевич, готовый к утренней летучке.

— Слушайте все! — начал он, перекрывая гул голосов. — Ночь выдалась напряженной. Около четырех часов было массированное нападение со стороны Северного сектора. К нашему удивлению, отбились мы на удивление легко. Твари лезли вяло, словно сами не понимали, зачем сюда прутся. Либо они выдохлись, либо это был отвлекающий маневр.

Павлик обвел зал тяжелым взглядом.

— Но прошу, не вздумайте расслабляться! Потеря бдительности сейчас — это самый короткий путь в могилу. Охотники говорят, что Изнанка вокруг нас «дышит» — она затихает, чтобы потом ударить в десять раз сильнее. Продолжаем работать, продолжаем следить за периметром. Это всё.

Яна стояла рядом с Костей, чувствуя его тепло, и краем глаза видела, как Охотники, стоявшие у стены, о чем-то напряженно перешептывались. Она знала: её личное счастье — это лишь крошечный островок света в океане бесконечной, голодной тьмы.

Две недели пролетели как один затянувшийся день, сотканный из редких минут тепла и постоянного, грызущего страха. Яна и Костя больше не прятались. Лагерь, истосковавшийся по хоть каким-то хорошим новостям, принял их союз как негласное благословение. В замерзающем мире, где каждый день мог стать последним, их отношения стали для людей напоминанием о том, что они всё еще человеческий отряд, а не просто испуганные звери, забившиеся в бетонную нору.

В обеденный перерыв Тамара застала Яну у раздачи. Посмотрев на уставшее, но теперь какое-то более живое лицо швеи, грузная женщина по-матерински, от души хлопнула её по спине, отчего девушка едва не пролила суррогатный чай.

— Ну что, рыжая, пригрела-таки нашего механика? — Тамара тяжело вздохнула, но в её глазах светилась искренняя, теплая грусть. — И правильно сделала. Нечего в одиночку этот холод жрать. Вы держитесь друг за друга, слышишь? Жизнь у нас сейчас паршивая, Изнанка из всех жилы тянет, но вы хоть любовь в этом аду не потеряйте. Душу отморозить легче легкого, а вот согреть её потом… не у каждого получается. Береги его, а он пусть тебя бережет.

Костя действительно светился. Мужики из ремонтных бригад и парни из соседних жилых блоков при встрече хлопали его по плечу, подмигивали и вовсю.

После смены у насосной станции молодого механика перехватил старый мастер, Семён Валентинович — благодушный мужичок в засаленном ватнике, который помнил лагерь еще с первых дней его основания.

— Ты вот что, Костя, слушай старика, — Валентиныч наставительно поднял указательный палец, от которого пахло машинным маслом. — Девка тебе досталась непростая. С характером, со шрамами — и на лице, и внутри, сам видишь. Ты перед ней хвост не распускай и попусту не болтай. Бабе в наше время что нужно? Надежность. Чтобы пришел со смены, обнял — и вся эта изнаночная чертовщина за стенами будто бы отступила. Так что ты ласку проявляй, но и мужиком будь. Рад я за тебя, паря. Хоть погуляем на вашей свадьбе, если Пашка нам спирта выделит!

Костя слушал старого мастера, глупо улыбался и кивал, чувствуя, как внутри распирает от гордости и тепла.

Но у этой медали была оборотная, страшная сторона. Каждая смена парня в карауле превращалась для Яны в изощренную пытку. Как только Константин Ермолов заступал в дозор, она буквально сходила с ума.

Эти часы тянулись бесконечно. Днем в цеху работа просто валилась из рук: иглы ломались одна за другой, грубая кожа прыгунов казалась неподъемной, а Клавдия лишь понимающе вздыхала, не делая напарнице замечаний. Ночью же, в одиночестве тихой каморки, сон не шел вовсе. Яна лежала на спине, уставившись единственным глазом в серый потолок, и чутко ловила каждый шорох, каждый далекий гул автоматов.

Демон в голове в эти ночи вел себя странно. Он больше не кричал «Дура!». Теперь он глухо, утробно вибрировал где-то у основания черепа, словно транслировал Яне ее собственную, обострившуюся до предела уязвимость. Она больше не была одна. И эта любовь, ставшая ее величайшим счастьем, одновременно сделала ее самой беззащитной мишенью для голодной Изнанки.

Прошло еще пару недель. Серые будни лагеря тянулись своим чередом, но однажды ночью Яна проснулась от странного, совершенно нового ощущения. Демон внутри её головы больше не выл, не скрежетал и не рычал. Он… мурлыкал. Тихо, вибрирующе, словно довольный сытый кот. А потом в её сознании, переплетаясь с мыслями, поплыла странная, пугающе нежная колыбельная, которую чудовище напевало ласковым шёпотом:

В ледяной тишине, где гуляет мороз,

Среди черных разломов и пролитых слез,

Загорается крохотный, новый рассвет —

В твоем теле зажегся живой человек…

Яна резко села на кровати, тяжело дыша. Её правый глаз испуганно округлился, а левый Белый глаз тускло пульсировал в такт этому ментальному мурлыканью. Демон явно пытался сказать ей о новом жителе. О том, кого он почувствовал первым, задолго до того, как тело подало первые знаки.

Она осталась одна в пустой, холодной каморке. Рука медленно опустилась на живот, скрытый под плотным шерстяным свитером.

— Нет… Нет-нет-нет, этого просто не может быть, — испуганно зашептала Яна в пустоту комнаты, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Господи, только не сейчас. Только не в этом аду… Какая беременность? Мы же тут едва концы с концами сводим! Еды мало, от холода зуб на зуб не попадает… Костя… Боже мой, Костя!

Она закрыла лицо руками, судорожно вздыхая. Слёзы — впервые за долгие пять лет — обожгли её шрам на щеке. Это был страх, дикий, первобытный страх за крошечную жизнь, которая посмела зародиться посреди ядерной зимы и демонического безумия. Но сквозь этот страх пробивалось странное, безумное чувство чуда.

Едва дождавшись обеденного перерыва, когда Костя должен был вернуться из затяжного ночного дозора, Яна, не разбирая дороги, бросилась к его блоку. Она даже не постучала — просто толкнула тяжелую дверь и буквально ворвалась в его маленькую комнату.

Парень, уставший, только что снявший тяжелые сапоги-валенки, сидел на кровати в одном свитере и собирался прилечь. От неожиданности он подскочил.

— Янка? Что случилось? Нападение?! Ты чего бледная такая? — подбежал к ней, хватая за дрожащие плечи.

Яна смотрела на него своим пронзительным, разноцветным взглядом, ловя ртом воздух. Слова застряли в горле.

— Костя… Погоди. Никто не напал, — она перевела дыхание и крепко схватила его за мозолистые ладони. — Послушай меня внимательно. Ты только не паникуй, ладно?

— Да я и так не паникую, ты меня пугаешь! Что стряслось-то? Семён Валентинович? Павлик?

— Костя… — Яна сглотнула и опустила глаза на их сцепленные руки, а потом снова посмотрела на него. — У нас… У нас будет ребенок. Ты станешь отцом.

Будущий отец замер. Его руки в её ладонях мгновенно обмякли, а лицо вытянулось от крайнего изумления. Он стоял неподвижно несколько секунд, переводя взгляд с её лица на живот и обратно, словно его только что контузило взрывной волной.

— В смысле… отцом? — тихо, почти шепотом переспросил Костя. — Настоящим?

— Самым настоящим, дурачок, — сквозь подступающие слезы улыбнулась Яна, крепче сжимая его пальцы. — Я беременна.

И тут парня прорвало. Его лицо исказилось такой дикой, неистовой радостью, какую этот лагерь не видел со времен довоенной жизни.

— А-а-а-а! Янка! — заорал Костя на всю комнату.

Он упал перед ней на колени, обхватил руками за бедра, уткнулся лицом в её свитер, а затем резко вскочил, подхватил Яну подмышки и с легкостью оторвал от пола. Кружил её по крошечной комнатке, среди разбросанных инструментов и старых чертежей, забыв про усталость после бессонного караула. Его глаза сияли так ярко и бешено, словно два мощных прожектора, способных разогнать всю фиолетовую тьму Изнанки.

— У нас будет ребенок! Слышишь, Янка?! Живой человек! Мой… наш сын или дочка! — он целовал её лицо, шрамы, губы, смеясь как безумный. — Да пусть этот мороз хоть трижды треснет, мы его выкормим! Я все насосы лагеря переберу, я Пашке горло перегрызу за лишний паёк! Ты слышишь?! Я защищу вас!

Яна крепко держалась за его шею, кружась вместе с ним, и впервые за пять лет почувствовала, себя счастливой.

С каждым днём плотный шерстяной свитер всё хуже скрывал округлившийся живот. Демон внутри вёл себя на удивление смирно — больше не выл, а лишь изредка, сыто мурлыча, ворочался где-то в глубине сознания, оберегая новую жизнь.

Костя, которому как бойцу ополчения и караульному увеличили пайку за тяжёлые ночные дежурства, всю эту надбавку тайком проносил будущей матери. В обеденный перерыв он буквально заставлял её съедать его порцию.

— Ешь, и даже не спорь со мной! — парень хмурил брови и в упор смотрел на невесту, когда та в очередной раз пыталась отодвинуть от себя миску, настаивая, что бойцу на передовой нужно питаться лучше. — Тебе сейчас за двоих силы нужны. Мне есть кого защищать, а если ты ослабнешь, я себе этого никогда не прощу. Всё, рот закрыла и жуй!

В конце концов, скрывать очевидное стало бессмысленно, и Яна с Костей официально объявили отряду о скором пополнении. Столовая коммуны взорвалась одобрительным гулом. Мужики принялись восторженно свистеть и хлопать будущего отца по плечам, а женщины заулыбались, смахивая скупые слёзы.

Павел Сергеевич, как раз закончивший свой очередной хмурый отчёт с полей боя, опустил бумаги и впервые за долгое время искренне, тепло улыбнулся. Он поднял руку, призывая всех к тишине, и обратился к паре:

— Знаете, отряд… Мы каждый день считаем потери. Мы хороним друзей, чиним стены и жрём этот чёртов холод. И порой кажется, что Изнанка нас доконает. Но то, что у Кости с Яной будет ребёнок — это лучший ответ всей этой фиолетовой дряни за периметром! Это значит, что у «Нового Рассвета» есть завтрашний день. Ребята, от лица всего поселения и от себя лично – поздравляю! Берегите друг друга.

Конечно, в углу столовой нашлись и те, кто недовольно зароптал себе под нос. Баба Лена, вечно недовольная старуха из прачечной, насупилась и принялась бухтеть своей напарнице, Аллочке:

— Ишь, радуются они… Еды и так в обрез, картошка в теплицах бледная, как поганка, еле дышим. А тут ещё один рот! Чем кормить-то его будут? Снова у нас куски отнимать станут, чтоб дитятко не плакало? В такое время детей рожать — только мучить!

Аллочка, женщина куда более мягкая и добрая, лишь укоризненно покачала головой и тихо осадила напарницу:

— Да ладно тебе, Ленка, будет выть-то. Ребёночек — это же хорошо, это жизнь продолжается! Молодёжь у нас вон какая хорошая. А то, что же получается — одни старухи вроде нас с тобой в лагере останутся? Кто стены защищать будет, когда мы совсем сляжем? Радоваться надо, глупая ты баба. Можно подумать ты в их возрасте не хотела любви…

— Когда я была в их возрасте времена были другие!

— А бабка твоя, в войну не побоялась рожать? Если бы тогда не рожали, сейчас бы тебя не было.

— Может лучше бы и не было…

Баба Лена только надулась, развесив обиженные щёки, и отвернулась к своей тарелке.

Между тем, затишье оказалось обманчивым. Атаки мутантов возобновились с новой, утроенной яростью. Твари словно взбесились.

В одно из следующих дежурств Кости на внешнем контуре случился кошмар. Крупная группа «серых прыгунов» сумела пробить заграждение. Мутанты прорвались прямо на внутреннюю территорию поселения.

Завязался яростный, хаотичный бой прямо между жилыми блоками. Автоматчики не успевали перезаряжаться — твари нападали слишком быстро и плотно. В какой-то момент пришлось сойтись с чудовищами в жестоком ближнем бою.

Один из мутантов, свирепо клацая пастью, прыгнул на Костю из темноты. Парень ловко сумел увернуться, но когтистая лапа всё же вскользь цапнула его по плечу, разрывая ткань куртки. Бой был невероятно сложным. Но Костя больше не был тем робким механиком — сейчас он чётко знал, за что сражается, и понимал, что прямо за этими стенами находится Яна и его неродившийся ребёнок.

Лихо, с оскалом отбиваясь от наседавших тварей прикладом, Ермолов крутился волчком. Но силы были не равны. Двое мутантов обошли его с флангов, зажали в тиски и с дикой силой швырнули парня спиной об бетонную стену. Раздался глухой хруст. Костя вскрикнул от пронзительной боли и повалился на обледенелую землю.

Атаку в итоге отбили. Тварей перебили. Но одного бойца с тяжело вывихнутым плечом и сильными ушибами спешно утащили к медикам.

Яне о случившемся говорить боялись. Кирилл и Саня, близкие друзья Кости по ремонтной бригаде, топтались у входа в швейный цех, никак не решаясь открыть дверь. Они взволнованно переговаривались, на ходу подбирая слова:

— Блин, Сань, а если она от нервов ребёнка потеряет? Она же нас самих на ремни порежет!

— Да не ори ты! Говорить всё равно надо. Главное спокойно преподнести. А то вдруг вообще прямо сейчас от испуга рожать начнёт? Рано же ещё! Ладно, пошли…

Парни зашли в цех. Как только Яна услышала сбивчивый рассказ Кирилла о том, что Костя травмирован, внутри у неё всё оборвалось. Лицо побледнело, а левый глаз бешено вспыхнул фиолетовой искрой — демон внутри тоже почуял неладное и злобно зарычал в мыслях.

Яна бросила ножницы на стол и сорвалась с места. Напарница Клавдия, оценив её дикий, перепуганный взгляд, понимающе махнула рукой:

— Иди, Янка, лети давай! Отпускаю. Но уговор: когда у всех будет обед, ты вернёшься и отработаешь свою смену за машинкой. Ладно, беги уже!

— Спасибо, Клава! — на ходу крикнула Яна, натягивая куртку.

Она летела по коридорам и обледенелым переулкам лагеря сломя голову, не замечая ветра и бьющего в лицо мелкого снега. Кирилл и Саня едва успевали бежать за ней, тяжело дыша и поражаясь, откуда в этой беременной женщине столько стремительной, пугающей силы.

Яна с грохотом распахнула тяжелую дверь медицинского блока и буквально влетела внутрь. Костя лежал на кушетке, но, вопреки её страшным ожиданиям, выглядел вполне прилично. Его плечо было туго забинтовано и зафиксировано повязкой. Бинты едва были видны из-под свитера. Сам он уже сидел и даже порывался встать, недовольно морщась от боли.

Увидев его живым, она забыла обо всем на свете. Бросилась к нему, аккуратно, стараясь не задеть раненое плечо, уткнулась лицом в его здоровую сторону и крепко обняла.

Кирилл и Саня, заглянувшие в дверной проем, переглянулись.

— Пойдем отсюда, Сань, нечего тут мешаться, — тихо шепнул Кирилл. Они решили не заходить и тихо удалились.

Яна отстранилась, её глаза лихорадочно бегали по его лицу, а левый Белый глаз всё еще взволнованно пульсировал.

— Костя! Ты как? Что врач говорит? — на одном дыхании запричитала она, ощупывая его ладони. — Парни сказали, тебя об стену швырнули! Живот не болит? Ребра целы? Боже, я чуть с ума не сошла, пока бежала сюда!

Парень, несмотря на бледность, тут же расплылся в своей привычной улыбке и попытался приобнять её уцелевшей рукой.

— Рыжик, ну ты чего, тихо, тихо! — зашептал он, преданно глядя ей в глаза. — Не трясись ты так, тебе вредно. Ну, поцарапали малость, ну, плечо вылетело — так доктор его уже обратно вправил. Хрустнуло, конечно, знатно, но сейчас уже почти не болит. Честно! Твари просто завидовали, что у меня такая швея красивая, вот и решили куртку испортить.

— Тебе бы всё шутить, Ермолов! — Яна сердито шмыгнула носом, хотя в глазах у неё стояли слезы облегчения. — Там бойня была, мутанты в лагерь прорвались! А если бы… если бы сильнее швырнули?

— Если бы да кабы, — ласково перебил её Костя, целуя её в лоб. — Я когда дрался, только о вас и думал. Понял, что раскисать нельзя. Видишь, выстоял. И в следующий раз выстою. На мне теперь броня покрепче титана — вы двое.

Она прислонилась лбом к его груди, слушая, как ровно и сильно бьется его сердце. Демон в голове окончательно успокоился и снова сыто замурлыкал, баюкая ребенка. Но время безжалостно тикало — перерыв в лагере еще не начался, а Клавдия отпустила её с четким уговором.

— Мне пора, Кость, — Яна с неохотой отстранилась и поправила куртку. — Обещала Клаве, что в общий обед буду за машинкой сидеть, отрабатывать. Ты лежи, не вздумай дергаться. Рада я, что ты цел. Правда.

— Да кто мне даст тут валяться? — задорно отшутился Костя, провожая её взглядом до двери. — Павлику вон уже доложили, что я ходить могу. Семеныч небось уже у входа караулит, насосную-то чинить надо. Иди, рыжая, работай. В ужин увидимся!

Яна улыбнулась ему напоследок и вышла. На душе впервые за этот сумасшедший день было спокойно и тепло. Костя шел на поправку.

Шли недели. Живот рос, становясь всё тяжелее, а ребёнок внутри пинался всё сильнее и настойчивее, словно ему уже не терпелось выбраться наружу. Несмотря на то, что за эти пять лет в «Новом Рассвете» были и другие роженицы, а иногда к лагерю прибивались беженцы уже с совсем маленькими детьми, Яна ходила сама не своя. В её голове теперь всё было тихо — демон послушно молчал, убаюканный новой жизнью, — но обострённое женское предчувствие упрямо подсказывало, что грядёт что-то ужасное. Фиолетовые сполохи на горизонте становились гуще, и эта тишина казалась лишь затишьем перед настоящей бурей.

Костя тем временем окончательно поправился. Плечо больше не заклинивало, он снова исправно ходил в дозоры на вышку, а всё свободное время проводил в каморке Яны. Он садился рядом с ней на узкую кровать, бережно клал свои большие, мозолистые ладони на её округлившийся живот и замирал, ловя каждый толчок. Парнишка постоянно балагурил, изо всех сил пытаясь развеселить притихшую невесту.

— Ого, слышишь, как выдал? — смеялся он, убирая руку после сильного пинка. — Точно говорю, Янка, футболист растёт! Ну или механик — уже сейчас там внутри у тебя что-то перебирает и гайки крутит. Ты чего такая хмурая опять сидишь, рыжая? Ну-ка, улыбнись! Хочешь, я Айгуль попрошу для тебя что-то сладенькое приготовить? Скажу, что будущий защитник лагеря требует!

А один раз вечером он пришёл с загадочным видом, пряча руки за спиной. Глаза его сияли, как два прожектора.

— Закрой глаза, — заговорщически прошептал он. — Ну же, Рыжик, закрой!

Когда она послушно зажмурилась, Костя с гордым видом достал из-за пазухи своей рабочей куртки подарок. Раздался негромкий, металлический, но удивительно весёлый перезвон. Яна открыла глаза и увидела, что он держит в руках погремушку. Молодой папаша смастерил её сам: из тонкой медной проволоки сплёл аккуратный каркас, а внутрь насыпал шарики. Он радостно потряс игрушкой перед её лицом.

— Во, смотри! Сам сделал, на смене, пока Семён Валентинович не видел. Металл зачистил, чтоб гладкий был, ни одной зазубрины. Будет наш малыш играть!

Яна посмотрела на эту самодельную, грубоватую, но сделанную с такой безграничной любовью вещицу, и внутри неё что-то оборвалось. То ли от переизбытка нахлынувших чувств, то ли от разыгравшихся гормонов, но она вдруг закрыла лицо руками и разревелась. Слёзы текли сквозь пальцы, обжигая неровный шрам на щеке.

Костя мгновенно растерялся, улыбка сползла с его лица. Он отложил погремушку и тут же прижал Яну к себе, укутывая её в своё тепло.

— Ну ты чего, Рыжик? Ну тихо, тихо, — испуганно и ласково зашептал он, целуя её в макушку и поглаживая по спине. — Янка, ну не плачь, тебе же нельзя расстраиваться. Не понравилась игрушка, да? Ну хочешь, я её переделаю? Выброшу… найду что-нибудь другое, покрасивее. Ну что ты… Всё же хорошо будет. Мы выстоим, слышишь? Я рядом. Никому вас не отдам — ни мутантам, ни холоду этому чёртовому. Ну, тише…

Он баюкал её на своих руках, прижимая к груди, как маленькую испуганную девочку. И хотя Костя был совсем молод, в эти минуты он казался мужественным и сильным не по годам. В его крепких объятиях Яна постепенно успокоилась, а её страхи перед наступающей тьмой снова отступили назад, уступая место хрупкой надежде.

Раздался яростный и оглушительный вой, что, казалось, сам замерзший бетон жилого блока задрожал от ужаса. Началось. Мутанты и Высшие демоны навалились на поселение одновременно со всех четырех сторон, сминая все и ломая внешние заграждения.

Костя, сонный, едва успевший натянуть штаны и куртку, мертвой хваткой вцепился в руку Яны. Живот мешал ей быстро двигаться, и парень буквально тащил её за собой по темному коридору, пробиваясь к центральному бункеру.

— Быстрее, Янка, быстрее! — тяжело дышал он, озираясь по сторонам.

Вдруг прямо из вентиляционной шахты перед ними с противным писком вывалился мелкий бес — уродливая тварь с длинными когтями. Костя среагировал мгновенно: наотмашь, с глухим хрустом приложил урода кулаком в морду так, что бес отлетел к стене. Но из темноты выскочил еще один, покрупнее. Завязалась бешеная, хаотичная драка. Костя сражался как лев, защищая свою беременную невесту — он швырял монстров о стены, бил ногами и руками, не чувствуя боли.

Кое-как отбившись от наседавших бесов, он, тяжело и хрипло дыша, снова рванул Яну за руку дальше по коридору. На следующем повороте к ним прибились Саня и Кирилл. Они были бледные, с автоматами наперевес.

— Парни, прикройте! — крикнул Костя.

— Бежим к выходу, Костян! Надо через открытый пятачок прорваться, бункер там! — на ходу отозвался Саня.

Они вывалились наружу, и в лицо им тут же ударил крупный, густой снег. Вокруг царил сущий ад: редкие фонари резали темноту, а мутанты десятками лезли через верх забора, разрывая колючую проволоку. До тяжелой железной двери бункера оставалось метров двадцать. Несколько женщин и стариков, тяжело дыша, уже успели забежать внутрь.

Костя дотащил Яну до порога и с силой запихнул её в проем, к остальным. Но та мертвой хваткой вцепилась в косяк, упираясь и отказываясь отпускать его руку.

— Костя, нет! Заходи со мной! Закрывай дверь! — в панике закричала она, а левый Белый глаз бешено запульсировал от подступивших к горлу слез.

— Яна, пусти! Там пацаны! — он попытался разжать её пальцы. — Я должен помочь, периметр падает! Подумай о ребенке, сиди внутри и не высовывайся!

— Костя, умоляю! — зарыдала она сквозь шрам.

— Я вернусь! Я люблю тебя! — рявкнул он, резко вырвал свою руку и с силой захлопнул тяжелую дверь.

На улице в этот момент развернулась настоящая бойня. Чуть поодаль несколько мужчин и выживших Охотников отчаянно рубились с демонами. Костя подлетел к телу погибшего Охотника, перешагнул через него, схватил его автомат и с криком бросился в бой. Фиолетовая слизь и густая алая кровь мутантов фонтанами разлетались, пачкая девственно белый снег.

Из метели, круша легкие постройки, выполз мощный, уродливый монстр. Он был огромным, как грузовик, покрытый костяными наростами, медленный, но невероятно смертоносный. Один из Охотников — тот самый суровый мужчина со шрамом на брови — бился с этим гигантом до последнего, расстреливая в упор магазин. Издав последний, яростный клич, Охотник упал на снег, смятый тяжелой лапой, и его горячая кровь мгновенно смешалась с мутантской жижей.

Саня стоял чуть левее, поливая свинцом лезущих из темноты тварей. Но они шли бесконечным потоком, без конца и края. Боец начал выдыхаться, автомат клинил от мороза.

— Кирилл! — истошно закричал Саня, оборачиваясь.

Но было поздно. Кирилл уже хрипел, поднятый высоко над землей в лапах огромного прыгуна. Тварь с омерзительным чавканьем рвала парня на куски, и его крик захлебнулся кровью.

В этот же миг Костю тоже повалил плотный поток мелких мутантов. Они облепили его, как саранча. Один из уродов страшным ударом когтистой лапы в грудь заставил Костю упасть на колени. Это был слишком тяжелый, неравный бой. Его трясло от холода и адреналина, он смертельно устал, оружие выпало из рук. Казалось, это конец. Костя поднял глаза к небу, готовый принять смерть.

Саня, увидев, как страшно погиб Кирилл, словно сошел с ума от ярости. Собрав последние, нечеловеческие силы, он штыком отбился от наседавших на него тварей и резким, сумасшедшим прыжком подскочил к другу. Сильным рывком своего тела Саня откинул в сторону монстров, которые уже готовы были перегрызть Косте горло.

— Иди, брат! — заорал Саня, срывая голос, пока его самого со всех сторон облепляли новые гады. — Спаси ее и ребенка! Ты им нужен! Живи за нас!

Костя судорожно вытер залитое чужой кровью лицо ладонью. На глазах, несмотря на мороз, выступили жгучие слезы. Саня, раскинув руки, буквально закрывал собой друга, принимая все удары на себя, пока друг, шатаясь, поднимался с колен.

— Беги-и-и! — в последний раз истошно крикнул Саня.

Костя, сильно хромая на перебитую ногу и задыхаясь, побежал назад к двери бункера. У самого входа он на секунду обернулся. Последнее, что запечатлелось в его памяти в свете гаснущего прожектора — это то, как Саня, его верный друг, исчезает в пасти того самого огромного, медленного монстра. Гигантская костяная клешня с глухим треском сомкнулась на теле парня, разрывая его пополам.

Костя со слезами и криком боли ввалился в спасительный бункер, и тяжелая бронированная дверь за его спиной с грохотом отсекла наружный ад.

В бункере стоял невообразимый хаос. Воздух был пропитан запахом страха, пота и застарелых тряпок. Кто-то в углу неистово молился, сжимая в руках обрывок иконки, другие рыдали в голос, уткнувшись в колени. В самом дальнем углу на бетонном полу, в луже собственной крови, лежал Павлик. Он был бледен как полотно, а его лицо исказилось от дикой боли. Он дрожащей рукой пытался затянуть на культе предплечья бурые, пропитанные кровью тряпки.

— Мы все умрем! Нас сейчас раздавят, как насекомых! — истошно вопил какой-то парень у входа, вцепившись в волосы.

— Заткнись, дурак! — прохрипел Павлик, сплевывая кровь. — Дай хоть спокойно сдохнуть, если воевать кишка тонка!

Костя, тяжело дыша, стоял посреди этого ада. Его куртка была превращена в лохмотья, лицо в сплошную маску из грязи и запёкшейся крови. Плечи опущены, автомат в руках дрожал. Яна, едва пробившись сквозь толпу, оказалась рядом. Она хотела что-то сказать, дотронуться до него, но их разговор прервал оглушительный, сотрясающий стены удар. Дверь, рассчитанная на прямое попадание, начала медленно вминаться внутрь под напором чудовищной силы.

В бункере началась истерика. Женщины, прижимая к себе детей, визжали так, что закладывало уши. Костя обвел взглядом присутствующих в его глазах, на секунду, промелькнула бездна осознания: это конец.

Дверь со скрипом прогнулась, металл лопнул. В образовавшуюся щель начали пролезать длинные, покрытые хитином клешни и извивающиеся щупальца, с которых капала черная слизь.

Яна, не раздумывая, решительно выхватила автомат из ослабевших рук Кости. Она отбросила в сторону страх, встала перед любимым и прицелилась в щель. Рядом с ней, сбросив оцепенение, поднялись еще несколько мужчин. Кто-то схватил тяжелую табуретку, кто-то выставил перед собой заточенный кухонный нож.

— Негоже прятаться за беременной бабой! — крикнул один из мужиков, сжимая в кулаках ножку табурета.

— А ну, мужики, давай, покажем им!

Дверь окончательно сдалась и вылетела с петель. В проеме показались оскаленные пасти мутантов. Яна нажала на спуск. Очередь разорвала тишину, бесы заскулили, захлебываясь своей кровью. Мужики с воплями бросились вперед, яростно дубася мелких бесенят табуретами и ножами.

Будущая мать, наплевав на огромный живот, рванулась в самый центр схватки, прикрывая Костю. И в тот момент, когда казалось, что волна мутантов вот-вот захлестнет их всех, раздался громоподобный боевой клич. Этот звук был чистым, как лезвие клинка, и яростным, как сама смерть.

Сверху, прямо через пролом в потолке или просто ворвавшись сквозь строй тварей, в бункер упала фигура. Белые дреды замелькали в полумраке, а в руках у воительницы взревел огнемет.

Это было похоже на танец безумия. Валькирия двигалась с грацией хищника, её огнемет плевался короткими, точными порциями чистого пламени, превращая мутантов в обугленные головешки ещё до того, как они успевали коснуться людей. Она работала как слаженный механизм: удар прикладом в челюсть одного, выстрел в упор другому, резкий разворот и вспышка огня, отсекающая щупальца от входа. Золотистые искры плясали на её броне, а каждый её взмах ножом оставлял за собой аккуратные отрубленные конечности. Одной рукой она буквально «сметала» ряды монстров, создавая вокруг себя и выживших мертвую зону, куда ни одна тварь не могла прорваться живой. Огненный шлейф и запах жженой плоти окончательно обратили демонов в бегство. Они метались в узком пространстве бункера.

Фигура стояла посреди заваленного трупами мутантов прохода. Чёрный плащ был забрызган фиолетовой жижей, на голове тускло поблескивал шлем, из-под которого выбивались те самые белоснежные дреды. Тяжёлые ботинки намертво впечатались в окровавленный пол. Ствол огнемёта в её руке наконец опустился, больше не представляя угрозы.

В бункере повисла звенящая, мертвая тишина. Слышно было только, как хрипит в углу Павлик.

Незнакомка медленно подняла свободную руку и сняла шлем.

Люди ахнули. На её бледном лице, покрытом ритуальными татуировками, отчётливо переплетались пульсирующие фиолетовые жилы Изнанки. Но страшнее всего были металлические скобы: они намертво скрепляли её раздробленную челюсть. Когда она сделала вдох, из-под распахнутого ворота плаща блеснула массивная стальная вставка — сложный каркас, который удерживал искалеченную грудную клетку и помогал ей дышать.

Каждый её шаг по бетонному полу отзывался тяжелым, неестественным стуком — половина её тела явно была заменена протезами.

Но когда Ирма полностью развернулась к толпе и свет от горящего коридора упал на её искалеченное, но такое знакомое лицо, Яна почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Удивление и шок волной накрыли бункер. Сзади послышался чей-то приглушенный вскрик. Та самая Ирма стояла перед ними – полукровка.

Когда первое оцепенение прошло, бункер захлестнула волна паники и слепой ярости. Люди, ещё не отошедшие от смертельного ужаса, разглядели фиолетовые жилы и металл на лице пришелицы. По бункеру покатился агрессивный, дикий гомон:

— Это же полукровка! Тварь из Изнанки!

— Добивать её надо, пока она нас тут всех не пожгла! Вы посмотрите на неё — она же наполовину мутант! Завалим её, мужики!

Толпа качнулась вперед, но Яна, тяжело дыша, решительно сделала шаг вперед и закрыла Ирму своим телом. Автомат все еще был у нее в руках.

— Назад! — рявкнула рыжая так, что крикуны поперхнулись своими словами. — Только суньтесь к ней, я самолично каждого из вас уложу! С ума посходили?! Она вам жизнь только что вернула!

Яна резко развернулась и, отбросив автомат, крепко обняла подругу. Ирма от неожиданности замерла, её тяжёлый огнемёт съехал на сторону. Из-под челюстных скоб воительницы вырвалась характерная, грубоватая тирада:

— Слышь, рыжая, ты какого хрена творишь? — прохрипела Ирма, пытаясь отстраниться, но всё же прижимая Яну рукой. — Ты чего с пузом-то? Арбуз, что ли, целиком проглотила, пока меня не было? Или у вас так пайку увеличили, что тебя вширь разнесло?

Яна, сквозь подступающие слёзы облегчения, громко засмеялась. Она взяла ладонь Ирмы и насильно положила её себе на плотный, округлый живот. Прямо в этот момент ребёнок внутри, словно приветствуя тётку, с силой толкнулся прямо в ладонь воительницы.

Ирма заметно прифигела. Её глаза под округлились, а на лице проступила искренняя, обалдевшая улыбка.

— Охренеть… — выдохнула белобрысая, убирая руку. — Живой, бляха-муха… Реально человек там сидит! Ну ты даёшь, Янка. Рожать посреди этого апокалипсиса — это надо совсем без башни быть. Ладно, колись, кто этот смертник, который бы вызвался быть отцом? Кто у нас тут такой смелый?

Яна улыбнулась и повернулась к Косте. Парень стоял чуть поодаль, едва живой, бледный, шатающийся от усталости и боли, и во все глаза глядел на эту невероятную картину.

Ирма повернула голову, оглядела Костю с ног до головы и громко, залихватски присвистнула. Хмыкнула, подходя ближе и бесцеремонно разглядывая парня. –

— А я ведь видела тебя там, на площади, у вышки. Как ты от этих прыгунов отбивался. Лихо ты им приклады раздавал, зубастый оказался. Хвалю. Настоящий боец.

Костя только сглотнул, не зная, как реагировать на похвалу от полукровки, но в глазах его появилось уважение.

Ирма не стала терять времени. Она развернулась к выходу из бункера, засунула два пальца в рот и издала пронзительный, свистящий сигнал. На её зов с улицы, из метели, в разрушенный проём начали заходить странного вида люди. Нельзя сказать, что они были мутантами, но выглядели дико: у кого-то вместо рук стояли протезы, у кого-то по коже шли такие же фиолетовые изнаночные жилы, все в тяжелой, кастомной броне.

— Так, слушать мою команду! — гаркнула Ирма на весь бункер, по-хозяйски расхаживая между испуганными жителями. — Свои пукалки опустили, мы пришли вас вытаскивать. Мои ребята сейчас займутся ранеными, Павлика вашего в первую очередь перевязать надо, а то сдохнет от потери крови. Все, кто может самостоятельно переставлять копыта — бегом на выход! Живее, шевелитесь! Здесь оставаться нельзя, периметр стёрт в порошок, к утру тут будет филиал ада. У нас есть своя база, там скрытый сектор. Окажем нужную медицину, накормим нормальной жратвой и обогреем. Двинули!

К Косте подошел крепкий, широкоплечий мужик. Из его шеи и подбородка торчали точно такие же поддерживающие металлические скобы, как у Ирмы. Не говоря ни слова, громила по-медвежьи подхватил раненого и бледного парнишку под руку, буквально взвалив часть его веса на себя, и попёр к выходу. Благодаря этой мощной поддержке скобированного, Костя смог уверенно переставлять ноги, хотя его всё ещё потряхивало.

Яна шла, держась плечом к плечу с Ирмой. Вокруг них суетились люди, подбирая пожитки.

— А я смотрю, ты времени зря не теряла, — негромко заметила подруга, косясь на профиль Яны. — Воюешь вон даже с малым наперевес… Ну, рыжая, ну даёшь. Не побоялась же с автоматом на амбразуру лезть в таком положении?

— Да я вообще пять лет автомат в руках не держала — тихо, качая головой, отозвалась девушка. — Всё за машинкой швейной сидела… Думала, отвоевалась своё. А тут как прижало — само всё вспомнилось. За него испугалась. За них обоих.

— Вспомнилось у неё, ага, — усмехнулась Ирма, поправляя ремень огнемёта. — Руки-то помнят, как затвор передёргивать. Ладно, не дрейфь. До базы дойдём, там тепло, врачи наши тебя посмотрят. Парень твой, кстати, хоть и пожёванный, но стержень у него есть.

Костя, хромая рядом под присмотром молчаливого громилы, то и дело бросал на Яну короткие, полные облегчения взгляды. Он едва переставлял ноги, но шел.

Колонна фур с выжившими растянулась по заваленным обледенелым хламом улицам бывших городов. Вокруг высились мрачные скелеты заброшенных многоэтажек, пустые глазницы окон которых провожали ехавших безмолвным конвоем. Пару раз из темноты переулков пытались выскочить оголодавшие мутанты, но бойцы Ирмы реагировали молниеносно: слаженный, сухой треск модифицированных автоматов — и туши тварей оставались остывать на снегу. Полукровки отстреливали каждого урода ещё на подлёте, не давая лагерникам даже испугаться.

В сизых, густых сумерках колонна наконец упёрлась в огромные, намертво сваренные металлические ворота. Когда створки со скрежетом поползли в стороны, у людей из «Нового Рассвета» перехватило дыхание.

За воротами скрывалась настоящая, давно забытая цивилизация. Здесь не было гнетущей темноты и вечной экономии: улицы между подземными ярусами были залиты ярким светом электрических фонарей, кое-где весело моргали неоновые вывески местных мастерских и распределительных пунктов, гудели мощные генераторы, а изо всех вентиляционных шахт валило долгожданное, живое тепло.

Яну и Костю сразу же отделили от общей толпы и повели в медицинский блок. Кабинет первой помощи был до потолка залит чистым, слепящим белым светом, пах антисептиками и медикаментами.

Пожилой доктор в чистом халате, осмотрел их быстро и профессионально.

— Так, мамочка, у вас всё в порядке, — доктор мягко похлопал Яну по плечу, закончив быстрый осмотр её живота. — Малыш сидит крепко, сердцебиение в норме, только истощение лёгкое. Ступайте, вам нужно поесть и отдохнуть.

Ее быстро отпустили, но стоило ей сделать шаг к выходу, как врач повернулся к Косте и нахмурился, разглядывая его порванное колено и синяки от ударов. Доктор тут же зашуршал ампулами, включил дополнительную лампу и натурально начал «колдовать» над парнем, подзывая медсестру.

— А вот твоего кавалера, милочка, я не отпущу, — строго отрезал эскулап. — У него сильное растяжение связок, подозрение на трещину в ребре и дикое переутомление. Оставляю его пока здесь.

Яна мгновенно занервничала, вцепилась в край стола и сделала шаг назад к Косте. — Какое «оставить»? Доктор, ему нельзя, мы только пришли… Я одна не пойду!

В этот момент в кабинет, бесцеремонно звякнув броней, зашла Ирма. Она оценила панику подруги, перевела взгляд на врача и вмешалась в разговор:

— Слышь, док, ты не крути тут свои порядки, — солдатка опёрлась на косяк, скрестив руки на металлической вставке на груди. — Девка и так натерпелась. Реально его запереть надо?

— Ирма, не зли меня, — проворчал доктор, не отрываясь от шприца. — Парень на ногах не стоит, у него адреналин сейчас спадёт, и он пластом ляжет. Ему нужен покой, нормальные блокаторы боли и капельница с физраствором. Если выпишется сейчас — останется калекой без ноги. Тебе нужен такой?

Ирма присвистнула, посмотрела на притихшую Яну и решительно кивнула:

— Ладно, док, убедил. Пускай лежит. Зато целее будет. Рыжая, пошли отсюда, не мешайся. Костян никуда не сбежит.

Бледный парень с кушетки слабо, но ободряюще улыбнулся Яне.

Ирма подхватила подругу под руку и повела её по чистым коридорам базы в небольшую, уютную столовую. Когда перед Яной поставили тарелку, у неё буквально потемнело в глазах от изобилия.

Настоящая цивилизация баловала своих гостей: на чистой посуде лежал толстый кусок свежего белого хлеба, щедро намазанный настоящим сливочным маслом, рядом красовались сочные, спелые фрукты из подземных гидропонных теплиц, а в кружке дымился ароматный, крепкий чёрный кофе со сливками. Запах стоял такой, что демон в голове даже не пикнул — кажется, он тоже захлебнулся слюной.

Яна, позабыв про все приличия, буквально набросилась на еду. Она жадно откусила хлеб, пачкая губы маслом, и зажмурилась от удовольствия, запивая всё это блаженство горячим кофе.

Ирма сидела напротив, подперев кулаком скобированную челюсть, и негромко, добродушно смеялась, глядя на эту картину.

— Ну ты и молотишь, рыжая! — хохотнула воительница, качая белоснежными дредами. — Сразу видно — баба за двоих уминает. Ты помедленнее, а то завернёт твой арбуз внутри от непривычки. У нас тут еды навалом, никто у тебя тарелку не отберёт.

Яна проглотила кусок, блаженно зажмурив правый глаз, и выдохнула:

— Ирма… ты не представляешь. Мы пять лет жрали эту сиротскую мороженую картошку и кипяток, который заварки только краем коснулся. Я уже забыла, что у еды бывает вкус! А твой… доктор… он точно Костю вылечит?

— Да вылечит, куда он денется, — девушка махнула рукой и пододвинула к Яне тарелку с фруктами. — Док у нас старой закалки, ещё до катастрофы людей латал. Сейчас Костяна твоего на ноги поставит, химии в него зальёт полезной, и вернёт тебе как новенького. Ты давай, налегай на витамины. Нам ещё твоего мелкого встречать, когда время придёт. Жевать, я сказала!

Вслед за Яной в столовую потянулись и остальные выжившие из «Нового Рассвета». Люди заходили робко, озираясь по сторонам, словно боялись, что всё это великолепие сейчас исчезнет. Но когда перед ними начали выставлять глубокие тарелки с горячей, дымящейся едой, зал наполнился звяканьем ложек и тихими, не верящими вздохами.

Это была реальная, настоящая, вкусная еда. Полусырые нечищеные овощи и пустой кипяток цвета мочи, которые они изо дня в день жевали в лагере последние годы, надоели всем до зубовного скрежета. В «Новом Рассвете» из-за постоянных перебоев со светом, слабых генераторов и собачьего холода в теплицах всё росло невероятно медленно, а пайки урезались с каждым годом. Здесь же, на базе, где заправляла Ирма, всего было в достатке. Вокруг было непривычно светло, сухо и чисто.

Блондинка лениво отпила кофе из своей кружки и, оглядывая жадно жующих новеньких, хмыкнула:

— Ишь, жрут сидят, аж за ушами трещит, — воительница качнула дредами и ядовито усмехнулась. — А ещё ночью на меня с ножами кидались и придушить хотели прямо в бункере. Мутантка им, видите ли, не понравилась. Ну да ладно, пусть набивают брюхо, мне не жалко. Добрые мы сегодня.

Яна, покончив со своим хлебом, отодвинула пустую тарелку и с любопытством подалась вперед:

— Слушай, … А откуда вообще всё это? База огромная, свет горит везде, генераторы пашут на полную, тепло… Как вы такую махину в одиночку содержите?

Ирма закинула ноги в тяжелых ботинках на соседний табурет и заговорщически подмигнула:

— В одиночку? Ага, щас. Секрет фирмы, Рыжая, в правильном распределении рабочей силы. У нас в самом низу, на нижних ярусах, мутанты пашут.

Яна едва не поперхнулась остатками кофе и округлила правый глаз:

— Мутанты?! Живые?

— Ну а какие ещё, мертвые не работают, — хладнокровно пояснила Ирма. — Мы их отловили и работать заставили. Они же сильные и тупые, как пробки. Зато выносливость у них раз в сто больше, чем у обычного человека. Им этот мороз и радиация вообще по боку. Вот они у нас внизу на генераторах в три смены и вкалывают. Больше тысячи голов сейчас внизу пашет, как миленькие. Обеспечивают нам полную автономию.

Яна удивленно присвистнула, качая головой.

— Ну вы даёте… — выдохнула она, глядя на неоновые трубки, весело мигающие над раздачей. — Больше тысячи… Теперь понятно, почему у вас тут всё так цивильно.

— А то! — гордо ухмыльнулась Ирма. — Мы даже неоновые вывески себе смастерили, чтоб совсем как в старые добрые времена было. А я вообще люблю киберпанк.  Эстетику посреди апокалипсиса. Ладно, хрен с ними, с мутантами. Ты мне лучше скажи, арбузик мой, когда у тебя по плану час Икс? Когда рожать-то собираешься?

Яна ласково опустила руку на свой огромный живот, который сейчас мирно переваривал королевский завтрак, и прикинула в уме:

— Да …примерно через месяц уже. Прыгает там вовсю, места мало ему стало.

Ирма посмотрела на её руку, и её суровое лицо со скобами на челюсти смягчилось. В глазах воительницы промелькнула настоящая, чистая радость за подругу.

— Через месяц, значит… Отлично, — кивнула белобрысая, легонько стукнув ладонью по столу. — Как раз твой механик успеет кости собрать, а док тебя к родам подготовит. Ты не дрейфь, Рыжая. Родишь в лучшем виде, я лично у дверей операционной с огнемётом дежурить буду, чтоб никто не мешал!

Жизнь на новой базе потихоньку налаживалась. Шок от потери «Нового Рассвета» постепенно притуплялся, вытесняемый сытой, теплой и удивительно стабильной реальностью. Бывших лагерников быстро определили на новые рабочие места. Те теплицы и кухни, о которых говорила Ирма, требовали рук, поэтому часть людей с радостью ушла в общепит — чистить настоящую, крупную картошку и печь хлеб в электрических печах теперь казалось благодатью. Мужиков из ремонтных бригад определили на производство и обслуживание нижних технических ярусов, а самые крепкие и обозленные на Изнанку парни решили податься в оборону, встав в один строй с полукровками.

Но для Яны весь этот огромный, гудящий мир сужался до размеров одной больничной палаты, залитой белым светом.

Каждый день, тяжело переваливаясь из-за огромного живота, она приходила к жениху. Парень долгое время лежал бледный, осунувшийся после сложной операции — док несколько часов «колдовал» над его раздробленным коленом и порванными связками. Чтобы спасти ногу и вернуть ей подвижность, врачу пришлось пойти на крайние меры.

Девушка тихо вошла в палату, неся в руках кружку со свежим ягодным отваром. Костя полулежал на подушках, его правая нога покоилась на специальной подушке, а из-под бинтов тускло поблескивали тяжелые титановые скобы, скрепляющие кость и фиксирующие сустав снаружи.

— Пришла, рыжая моя, — улыбнулся он, хотя на лбу от слабости выступили капельки пота. — А я как раз лежу и думаю: принесет мне сегодня моя невеста что-нибудь вкусненькое?

— Меньше болтай, Ермолов, — ласково проворчала Яна, присаживаясь на край койки и ставя кружку на тумбочку. — Тебе доктор велел лежать смирно. Как нога? Сильно дергает?

— Да терпимо. Док туда столько химии закачал, что я её почти не чувствую. Зато смотри, какая штуковина, — он кивнул на металлические зажимы. — Буду как новенький.

В этот момент дверь палаты открыла Ирма. Она зашла без шлема, лениво жуя яблоко, и оглядела Костю своим оценивающим взглядом. Заметив металл на его ноге, воительница залихватски хохотнула:

— О, здорово, железный человек! Смотрю, док из тебя отличную деталь собрал. Поздравляю, Костян, теперь ты тоже в нашем клубе. По образу и подобию, так сказать. Наполовину полукровка! Еще пару штурмов — и соберем из тебя полноценного киборга.

Костя слабо, но искренне улыбнулся, переводя взгляд с Ирмы на Яну:

— Да я не против. Главное, чтобы  потом мог автомат держать и… вот этот арбуз поднимать, — он аккуратно свободной ладонью коснулся Яниного живота. — А скобы… скобы даже солидно выглядят.

— Ладно, шутки в сторону, — Ирма посерьезнела, опершись на спинку кровати. — Яна, тебя док ждет. Хватит тут сиделкой работать, пора твоим пузом вплотную заняться. Время-то поджимает.

Будущая мамочка прикусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, липкого страха. Демон в голове молчал, но её собственное женское волнение зашкаливало.

— Да знаю я… Просто страшно. В «Новом Рассвете» бабы рожали, конечно, но там всё как-то… на авось было. А тут эти приборы, свет этот слепящий.

Костя крепче сжал её пальцы:

— Рыжик, ну ты чего? Док же мировой мужик. Он меня буквально по кусочкам собрал, неужели с малышом не справится? Всё будет хорошо. Я же обещал тебе.

Ближе к вечеру Яна заглянула в кабинет к пожилому врачу. Доктор сидел за столом, изучая какие-то графики. Увидев бледную, перепуганную швею, он снял очки и мягко указал на стул напротив.

— Присаживайся, Яна. Чего дрожишь, как осиновый лист? На тебе лица нет.

— Доктор… – она сглотнула, опуская руки на живот. — Я насчет родов. Ирма сказала, что вы лично будете принимать. Это правда?

— А кто же еще? — удивился старик, добродушно хмыкнув. — У меня тут, конечно, есть пара интернов из бывших, но такой важный случай я никому не доверю. Ты у нас женщина особенная, со своим… внутренним пассажиром. Твоя задача — слушать меня и дышать, когда скажу. Твой Костя к тому моменту уже на костылях, но у дверей стоять будет, я ему разрешу. Поняла меня?

— Поняла… — Яна чуть расслабилась, чувствуя, как уверенный, спокойный тон врача разгоняет её страхи. — Спасибо вам, док.

— Вот и умница. Иди к своему железному механику, покорми его. И сама поешь как следует. Через пару недель нам понадобятся все силы, какие у тебя есть.

Но ребёнок ждать две недели не собирался. Малыш решил, что с него хватит ледяных бункеров, подземных лагерей и вечного ожидания, и запросился наружу уже на следующее утро.

Ирма, как обычно, бесцеремонно звякнув броней, зашла в комнату к Яне, чтобы вместе пойти на завтрак. Но стоило воительнице взглянуть на подругу, как она замерла в дверях. Та сидела на краю кровати, бледная, растрепанная и сама не своя. Руки её судорожно сжимали подол ночной сорочки.

— Слышь, Рыжая, ты чего зависла? — нахмурилась Ирма, делая шаг внутрь. — Опять твой арбуз тебя терзает? Пойдем, там повара свежий хлеб испекли, пока горячий.

Яна подняла на неё испуганный, округлившийся правый глаз. На её щеке мелко подрагивал неровный шрам.

— Ирма… я его не чувствую, — хрипло, едва слышно выдавила роженица. — Вообще. Ни одного толчка с самого рассвета. Живот каменным стал, как булыжник. И… и в голове пусто.

Блондинка мгновенно посерьезнела. Смертоносная Валькирия, не боявшаяся сотни мутантов, заметно занервничала. Она быстро подошла к кровати и опустилась на корточки перед подругой.

— В смысле пусто? А твой этот… пассажир фиолетовый?

— Затих, — Яна покачала головой, сглатывая подступивший к горлу ком. — Вообще тишина. Гробовая. Будто и не было никогда никакого демона во мне. Только холод внутри. Мне страшно.

— Так, отставить сырость! — гаркнула Ирма, хотя её собственные пальцы слегка дрогнули. — Идти сможешь? К доку надо. Срочно.

Девушка сделала короткий, вымученный кивок и попыталась подняться. Но стоило ей встать на ноги, как резкая, пронзительная волна боли скрутила её пополам. Ноги подкосились.

Ирма среагировала как на поле боя: перехватила подругу поперек талии, закинула её руку себе за шею и буквально потащила на себе, тяжело печатая шаг берцами по коридору.

По дороге к медблоку из бокового коридора к ним выскочил какой-то поселенец из новеньких, размахивая какими-то бумажками:

— Ирма! Там на третьем ярусе генератор коптит…

Та же в свою очередь даже не притормозила. Она повернула к нему свое искалеченное скобами лицо и рявкнула так, что у мужика бумага из рук вылетела:

— Пошел к черту со своим генератором! Рожаем мы, слепой, что ли?! Проваливай с дороги, пока я тебе ноги не вырвала!

Мужик в ужасе вжался в стену, а Ирма со своей тяжелой ношей буквально выбила дверь в кабинет доктора.

Доктор, увидев эту картину, не проронил ни единого лишнего слова. Хладнокровию старого врача можно было только позавидовать. Он мгновенно указал на операционный стол, на ходу натягивая стерильные перчатки и включая слепящие лампы белого света.

— Так, укладывай её аккуратно. Быстро, быстро! — командовал док.

Он провел быстрый осмотр, нажимая ладонями на окаменевший живот Яны. Лицо его оставалось сосредоточенным.

— Ну, девица, поздравляю. Две недели отменяются. У нас полное раскрытие.

Яну накрыла очередная мощная схватка. Тяжело дыша, и сквозь пелену боли уцепилась за рукав Ирмы, которая так и осталась стоять рядом.

— Док… а Костя? — прохрипела роженица, ловя ртом воздух. — Костю позовите… Он же… он обещал быть рядом… Он сможет прийти?

Боевая подруга, у которой Яна сейчас со страшной силой сжимала ладонь, смачно, по-черному выругалась:

 — Да ёлки-палки, рыжая! Мужик нужен при зачатии! А рожать мы, бабы, и сами умеем! Придет твой Костя, никуда не денется, я лично его на костылях сюда притащу, когда всё закончится. О ребенке сейчас думай, дура! Тужься давай!

Доктор строго зыркнул на Ирму из-под очков, но поддержал:

— Она права, Яна. Сконцентрируйся. Костя твой лежит на соседнем этаже, живой и здоровый. Сейчас главное — родить. Давай, милая, на счет три.

Роды были долгими, тяжелыми и страшными. Яна кричала так, что срывала голос, сходя со ума от дикой боли. Ей казалось, что её тело разрывают на части те самые мутанты из Изнанки. Но каждый раз, когда силы покидали её, железная хватка Ирмы и спокойный, приказной голос доктора возвращали её к реальности. Демон в голове так и не проснулся — он словно забился в самый дальний угол, уступая место настоящему, человеческому чуду.

Наконец, спустя несколько бесконечных часов, кабинет огласил громкий, заливистый и чистый крик новорожденного.

Док ловко подхватил пищащий комочек, быстро обрезал пуповину и принялся за замеры.

— Так, парень у нас крепкий. Три двести, — улыбнулся старик, обтирая малыша пеленкой. — Ну-ка, мамочка, смотри, кого родила.

Счастливая, совершенно обессиленная Яна приоткрыла правый глаз. Доктор аккуратно опустил младенца ей на грудь. Мальчик. Крошечный, сморщенный, с отчетливо заметным на свету рыженьким пушком на голове. Абсолютно хорошенький, чистый человек, родившийся посреди ядерной зимы. Она коснулась губами его теплого лба и тихо заплакала, но теперь это были слезы безграничного счастья.

Из-за тяжелых родов новоявленная мамочка потеряла очень много крови. Лицо её было белым, как больничная простыня. Доктор категорически запретил ей вставать и велел оставаться в палате под капельницами.

Пока Яна спала чутким сном, Ирма осталась дежурить в палате. Белобрысая воительница, привыкшая держать в руках только тяжелый, пахнущий гарью огнемёт, сейчас сидела на стуле, аккуратно баюкая на руках маленький сверток.

Она смотрела на рыжего мальчишку, и на её жестком лице, стянутом металлическими скобами, проступило совершенно несвойственное ей выражение. Откуда-то в этой суровой солдатке проснулась удивительная, чистая женская нежность и ласка. Осторожно, самым кончиком пальца коснулась крохотной ручки малыша, и тот инстинктивно ухватился за её палец.

— Надо же… мелкий какой, — тихо, почти беззвучно прошептала Ирма, и её фиолетовые жилы на лице будто стали бледнее. — И совсем не боится… Ну привет, пацан. Добро пожаловать. Тетка Ирма тебя в обиду не даст.

Дверь палаты со скрипом приоткрылась. На пороге стоял Костя. Как только до него дошли слухи, что он стал отцом, парень просто физически не смог оставаться на своей койке. Слабый, шатающийся, бледный как смерть, он буквально приполз сюда.

Увидев Ирму со свертком и спящую Яну, он замер. Его измученное лицо тут же расплылось в такой широкой, глупой и счастливой улыбке, что казалось, она не помещается у него на лице.

— Сын?.. — беззвучно одними губами спросил он, с трудом делая шаг к кровати.

Яна от шороха открыла глаз и слабо улыбнулась мужу:

— Сын… Рыжий.

Ирма аккуратно, словно величайшую ценность, переложила младенца на кровать рядом с мамой, а потом посмотрела на качающегося от слабости Костю и ехидно хмыкнула, возвращая свою привычную суровость:

— Да уж, смотрю я на вас… Доходяги размножаются, блин, один краше другого — мать прозрачная, отец вообще на ногах не стоит, ветром шатает.

Шутка была грубой, в чисто ирминском стиле, но палата тут же взорвалась тихим, счастливым смехом.

Прошла неделя. Яна быстро шла на поправку благодаря хорошей еде и уходу. Костя уже уверенно ходил, вовсю хвастаясь своими скобами на ноге. Молодая семья наконец воссоединилась в своей новой, чистой и теплой комнате. Малыш рос спокойным, а демон в голове, кажется, окончательно пропал.

Как-то раз вечером Ирма заглянула к ним в гости. Она по-хозяйски уселась на стул, закинув ногу на ногу.

Пара переглянулась. На их лицах появилось на удивление серьезное, даже торжественное выражение. Костя подошел к Ирме и сел напротив, а Яна, держа на руках спящего сына, тихо заговорила:

— Мы тут с Костей много думали. О том, что произошло в бункере. О том, как ты нас вытащила. Если бы не ты — не было бы сейчас ни меня, ни этого маленького рыжего чуда.

— Ой, да ладно вам сопли разводить, — отмахнулась гостья, хотя взгляд её стал настороженным. — Работа у меня такая — мутантов жарить.

— Нет, послушай, — серьезно перебил её Костя, глядя ей прямо в глаза. — Мы хотим попросить тебя об одной важной вещи. Понимаешь… церквей больше нет, старые обряды ушли, но человеческие ласка и защита нужны всегда. Мы хотим, чтобы ты стала для нашего сына кем-то вроде… крестной матери. Его ангелом-хранителем в этом мире. Чтобы если с нами что-то случится, он знал, что…короче, что он не один.

От таких слов суровая, прошедшая через ад Ирма буквально опешила. На долю секунды в комнате повисла тишина. И тут, к огромному удивлению, пары под татуировками и фиолетовыми жилами проступил густой, яркий румянец. Полукровка и солдат до мозга костей —  покраснела от смущения, как маленькая девчонка.

Она отвела взгляд, нервно крутя в руках зажигалку, а потом резко поднялась, напрочь позабыв о своей привычной напускной суровости.

— Ну вы… вы даете, конечно, — прохрипела Ирма, и её голос на секунду дрогнул от подступивших эмоций. — Крестная, значит… Огнемёт ему с пеленок подарить, что ли? Ладно. Я согласна.

Ирма подошла к Яне, осторожно наклонилась над свертком и мягко, улыбнулась малышу.

Прошло три года.

Малыш подрос и теперь вовсю бегал по просторным коридорам и техническим ярусам базы как полноправный хозяин. Рыжие вихры волос издалека выдавали маленького Ермолова. Воспитанный суровыми, но преданными бойцами и обожаемый своей боевой крестной, мальчик не боялся абсолютно никого и рос удивительно уверенным в себе парнем.

Яна за это время полностью окрепла. Видя, как подрастает её сын и другие дети в лагере, она выступила с инициативой, которую все поддержали единогласно. Молодая женщина организовала и начала полноценное обучение для подрастающего поколения. Как выяснилось, из-за постоянного бегства и выживания многие подростки даже школу не успели закончить.

Ирма, скрестив руки на своей неизменной металлической вставке на груди, лично дала добро на этот проект, веско отрезав на общем собрании:

— Учение — это свет, а не ученье — чуть что, сразу в пасть к прыгунам. Нам нужны умные бойцы и инженеры, а не просто пушечное мясо с автоматами. Так что, рыжая, организовывай свою контору.

Дети других пар, спасенных из бункера, а также дети матерей-одиночек, потерявших мужей, с радостью потянулись к знаниям. Яна стала для них всех кем-то вроде главного учителя и наставника. В одной из чистых, залитых белым светом комнат она расставила столы, и каждый день учила местную детвору грамоте, истории и математике.

Костя за эти три года полностью выздоровел. Титановые скобы на правой ноге прижились идеально, став частью его тела, и он снова с головой ушел в работу, механиком на нижних ярусах.

Как-то раз вечером, зайдя в класс к Яне после своей смены и устало пристроившись за парту, он смущенно признался:

— Знаешь… Я ведь тоже школу толком не успел закончить. Нас же из городов погнали, когда мне шестнадцать было. Из всего образования — только дедовские наставления в гараже. Вот и умею всю жизнь только болты крутить да гайки затягивать….

Но он явно и очень сильно принижал свои умственные способности. Парень, которого в лагере в шутку звали «наполовину полукровкой», обладал самым настоящим талантом изобретателя. Пока другие просто чинили старое оборудование, Костя по ночам чертил схемы и в итоге придумал совершенно новый, уникальный механизм для фильтрации и выработки чистой, обогащенной озоном технической воды из подземных термальных источников лагеря. Этот гидрогенератор не просто обеспечил базу бесперебойным ресурсом, но и позволил увеличить урожай в гидропонных теплицах, где теперь круглый год зрели свежие овощи. Для базы это было полезнейшее изобретение.

Несколько лет сытой, тёплой и предсказуемой жизни пролетели как одно мгновение. Бывшие лагерники успели расслабиться: они привыкли засыпать в тёплых постелях, мыться горячей водой, работать в чистоте и уминать за обе щеки свежий хлеб. У них были врачи, лекарства, безопасность и уверенность в завтрашнем дне. Но благополучие оборвалось резко, словно перерезанный кабель генератора.

Атаки на базу участились. Конечно, сильным, модифицированным полукровкам было в разы легче держать оборону — они почти не чувствовали лютого мороза Изнанки, обладали колоссальной выносливостью и звериной силой. Но среди обычных жителей снова поселился позабытый, липкий ужас. Громом среди ясного неба по ночам взвывали сирены. В коридорах, где ещё вчера пахло свежей выпечкой вспыхнула паника.

А потом случился кошмар, к которому база оказалась не готова.

Внешний контур заграждения протаранили. Тяжёлые, бронированные ворота с жутким металлическим скрежетом сорвались с петель и рухнули на обледенелую землю. В сияющий неоном подземный город, тяжело урча модифицированными довоенными двигателями, на огромных машинах начали въезжать мутанты последнего поколения.

Это не были те мощные, но непроходимо тупые гиганты, которых полукровки загоняли на нижние ярусы крутить турбины. На этот раз Изнанка породила мерзких, склизких тварей, обладавших зачатками коллективного разума. Они не были гениями, но они чётко понимали тактику, безукоризненно выполняли приказы своих вожаков и умели пользоваться человеческой техникой. С главной бронемашины, хрипя и захлёбываясь помехами, на всю базу завел мёртвый голос из рупора:

— Конец… Вашему миру конец… Всем подчиниться… Сложите оружие…

Завязался страшный, апокалиптический бой. Подземные улицы превратились в филиал преисподней. Полукровки дрались с безумной, первобытной отвагой. Они защищали этот оазис, свет, тепло, свои неоновые вывески и людей, которые поверили им. Грохот крупнокалиберных пулемётов смешался с рёвом чудовищ и криками раненых. Автоматные очереди разносились со всех сторон.

Ирма с огнемётом наперевес сражалась как разъярённая львица. Её белые дреды взлетали в такт резким поворотам, а ревущие потоки яростного, рыжего пламени выжигали целые гроздья лезущих из кузовов тварей. Воздух мгновенно пропитался удушливой гарью, копотью и запахом палёного хитина. Она в одиночку удерживала центральный перекрёсток, превращая разумных мутантов в обугленные куски мяса.

Но силы были слишком неравными. Против тяжёлых, прущих напролом машин и бесконечного потока хитрых, организованных монстров даже титановые протезы и воля полукровок начали сдавать. Построения на базе были проломлены огромными колёсами, генераторы один за другим выходили из строя, погружая цветной неон во тьму.

Ирма, тяжело хрипя сквозь скобы на челюсти и зажимая левой рукой дымящуюся рану на боку, пришлось скомандовать отступление. Бойцы пятились назад, огрызаясь короткими очередями.

Городок пал. Все, кто успел уцелеть в этой кровавой молотилке, бросая пожитки, в ужасе бросились врассыпную, пытаясь забиться в самые дальние, глубокие и тёмные щели вентиляционных шахт и подвалов. База погрузилась в зловещую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым топотом когтей новых хозяев этого места.

Яна и Костя тоже успели спрятаться в одном из полуразрушенных технических переходов на среднем ярусе. Их трёхлетний сын, которого они назвали Матвеем, сидел между родителями, забившись в самый угол под  трубами. Мальчик, рыжий как мама и обычно улыбчивый, и добрый как папа, сейчас замер от нахлынувшего страха. Он был слишком мал, чтобы до конца понимать весь ужас происходящего, но по дрожащим рукам матери и тяжёлому, прерывистому дыханию отца чувствовал: стряслось что-то непоправимое.

Чтобы уберечь ребёнка от стремительно наступающего холода, Яна закутала Матвейку в три слоя плотных шерстяных одеял, оставив снаружи только испуганные глазёнки и рыжий хохолок. Из-за разбитых генераторов отопление отключилось, и полуразрушенные бетонные здания базы прямо на глазах покрывались инеем и леденели. Сквозь щели в забаррикадированной вентиляции они видели, что происходило на центральной площади.

А там ад продолжал разрастаться. Колонна тяжёлых машин уродливого нового поколения, фыркая выхлопными газами, продолжала медленно заезжать на территорию базы. Твари уверенно занимали место.

Внезапно главный броневик затормозил прямо у разрушенного входа в медблок. Разумные мутанты, до этого суетившиеся вокруг, мгновенно затихли и расступились, преклоняя колени прямо в грязный, окровавленный снег. Задняя дверь машины медленно открылась.

Из неё вышла девушка. Её появление заставило Яну похолодеть.

У незнакомки были длинные, огненно-рыжие волосы, разметавшиеся по плечам, и лёгкий летний сарафан, совершенно не подходивший под лютую ядерную зиму. Её бледные ноги были абсолютно босыми, но она даже не касалась обледенелого бетона — практически плыла, едва заметно левитируя в нескольких сантиметрах над землёй.

Холодный, пронизывающий ветер яростно раздувал её волосы, то и дело открывая худые, мертвенно-белые плечи. Она была одновременно и невероятно красивой, и неописуемо ужасной. В идеальных, словно выточенных из мрамора чертах её лица, в её осанке и леденящей грации проступало нечто глубоко чуждое, властное и смертоносное — то, что безошибочно выдавало в ней кровь Высших демонов Изнанки. Она окинула базу торжествующим взглядом, и по разрушенным коридорам разнёсся её тихий, но проникающий в самое сознание смешок.

Яна прильнула к щели в вентиляции, и её правый глаз испуганно расширился, а левый, Белый, бешено запульсировал огнём. Это лицо, эти огненно-рыжие волосы, этот горделивый разлёт бровей… Ошибки быть не могло.

— Маришка… — выдохнула она, и этот шёпот показался громче предсмертного воя сирены. — Это Маришка. Моя младшая сестра… С которой наши пути разошлись ещё в самом начале адского прорыва.

Лицо свело от гремучей смеси боли, вины и ярости. Яна резко развернулась и решительно рванула к выходу из убежища.

— Яна, стой! С ума сошла?! Туда нельзя! — Костя, спотыкаясь, бросился следом, пытаясь перехватить её за куртку.

На выходе из технического коридора перед ними, тяжело дыша, выросла Ирма. Её плащ был разорван, на боку темнело пятно крови, но она мёртвой хваткой вцепилась в плечи Яны:

— Рыжая, назад! Тормози, бляха-муха! Там Высшая! Она нас как букашек раздавит, у меня огнемёт пустой!

— Пустите меня! — Яна упрямо, с дикой силой рвалась вперёд, её шрам на щеке побагровел. — Вы не понимаете… Это Маришка! Моя сестра! Она пришла за нами, за мной! Я должна остановить этот кошмар!

Ирма на секунду застыла, её скобированная челюсть отвисла в глухом шоке:

— Что?.. Эта тварь — твоя сестра?!

Пока воительница пребывала в ступоре, Яна резким движением вырвалась, проскочила мимо Кости и напролом выбежала на центральную площадь, прямо к колонне вражеских машин.

Увидев бегущую фигуру, разумные мутанты глухо зарычали и вскинули оружие, но Маришка лениво повела пальцем, и твари замерли, послушно ожидая приказа. Младшая сестра медленно повернула голову. На её безупречном, мертвенно-бледном лице расплылась издевательская, хищная улыбка.

— О-о-о, надо же… Кто тут у нас прячется в крысиных норах? — голос зазвучал прямо в ушах Яны, сочась ядом и пренебрежением. — Старшая сестрица пожаловала. Столько лет прошло, а ты всё так же копошишься в грязи с этими отбросами. Привет, Яночка.

Маришка плавно, вплотную подлетела к Яне. Вокруг её бледных пальцев заметались злые фиолетовые искры Изнанки. Она протянула руку, коснулась лица Яны и брезгливо сморщилась.

— Человек… Ты полностью человек, — прошипела младшая рыжая, и в её глазах вспыхнул Высший демон. — В тебе больше нет силы нашего рода. Ты пустая! Жалкая!

Одним небрежным, но сокрушительным щелчком руки Маришка со страшной силой отшвырнула старшую сестру. Яна пролетела несколько метров и тяжело рухнула на обледенелый пол.

Но Яна не была обычной женщиной. Боль взорвалась в теле, но вместе с ней проснулись старые, глубоко запрятанные инстинкты. Она довольно быстро пришла в себя и, глухо зарычав, вспомнила все свои прошлые боевые навыки. Поднявшись на ноги, бросилась в атаку. Билась неистово, как настоящая фурия: молниеносный скачок, уклонение от фиолетовой искры, жёсткий удар кулаком в челюсть сестры, снова прыжок и рубящий удар сверху.

Костя и Ирма, наблюдавшие за этим из укрытия, замерли. Парень во все глаза смотрел на жену, его дыхание перехватило.

— Я… я даже не знал, что Яна такое умеет… Она же просто швея!

Воительница, быстро перевязывая раненый бок, хрипло и быстро заговорила: — Какая к чёрту швея! Она до вашей коммуны штурмовиком была в бригаде «Авангард». Самый первый призыв, до того, как они все полегли!

— Те самые? — он удивленно округлил глаза.

— Твоя жена — легенда, Ермолов. Смотри и молись!

Бой тем временем принимал страшный оборот. Маришка, взбешённая тем, что «пустая» посмела дать отпор, перехватила инициативу. Сияющая фиолетовая демоническая энергия сокрушительно врезалась Яне прямо в грудь. Раздался глухой треск костей, она отлетела назад, и тёмная алая кровь густым потоком потекла у неё изо рта. Яна упала, не в силах подняться.

Маленький Матвей, сидевший под трубами, не выдержал. Наблюдая, как избивают его маму, мальчик выпутался из одеял и с оглушительным, полным детского отчаяния криком: «Мама! Мамочка!»  выбежал на площадь.

Маришка резко повернула голову на крик, и её глаза хищно сузились.

— Ах… вот он где, мой милый …- прошипела младшая рыжая. — Какая забавная деталь.

Из её ладони с влажным хрустом вырвалось длинное, пульсирующее фиолетовое щупальце и устремилось прямо к замершему от ужаса малышу.

Костя среагировал быстрее мысли. Словно пружина распрямилась в его теле. Позабыв про все, парень молнией метнулся наперерез, заслоняя собой сына. Щупальце Изнанки со свистом устремилось ему прямо в спину, пробивая куртку и плоть насквозь.

С выпученными от дикой боли глазами, Костя из последних, предсмертных сил рванулся вперёд и толкнул Матвея в сторону подбегающей Ирмы.

— Беги с ним!.. — захлебнулся он кровью.

Мальчик кубарем покатился по обледенелой земле, и та на лету подхватила его на руки, прижимая к своей броне. Костя упал лицом на снег, его пальцы в последний раз судорожно сжались и затихли.

Яна, увидев гибель мужа, издала нечеловеческий, звериный рев. Она поднялась, ведомая чистой яростью, и бросилась на сестру. Но это был неравный и короткий бой. Обессиленный штурмовик не успел нанести удар. Маришка с хрустом перехватила её за горло, приподнимая над землёй.

Холодная, торжествующая демоница смотрела в гаснущие глаза старшей сестры и ядовито шипела:

— Ты сама выбрала этот путь, Яночка. Ты выбрала слабого, никчёмного человека и эту грязную конуру… А могла стать сильной, великой Высшей вместе со мной. Какая глупость.

Яна только хрипела, из её рта толчками шла кровь. Маришка с презрением сжала пальцы сильнее — раздался страшный хруст. Глаза старшей сестры остекленели, и её тело безжизненным кулем упало на ледяную землю, прямо рядом с неподвижным телом Кости. Их руки лежали всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

Ирма стояла в тени разрушенного здания, и горячие, жгучие слёзы впервые в жизни текли по её изуродованному лицу, капая на скобы. Она со всей возможной нежностью и отчаянием прижимала рыжего Матвея к своей металлической, холодной груди. Её лучшая подруга, её названая семья, люди, которые вернули ей веру в человечество — все они лежали мёртвыми на окровавленном снегу. Они отдали свои жизни ради одного маленького мальчика.

Матвей истошно, навзрыд ревел у неё на руках, утыкаясь лицом в её порванный плащ.

— Тихо, маленький, тихо… Тетка Ирма с тобой, — сквозь душившие её слезы прошептала воительница.

Ирма медленно, стараясь не шуметь тяжелыми ботинками, начала отходить назад, углубляясь в лабиринт тёмных заброшенных переулков. Она понимала, что базу уже не спасти.

Маришка победно, не спеша ходила по центральной площади, её сарафан развевался на ледяном ветру. По её знаку разумные мутанты начали сгонять уцелевших, парализованных страхом жителей лагеря. Людей грубо, прикладами автоматов конвоировали в кузова тяжёлых машин. Из всех, кто остался в живых на этой некогда процветающей базе, новые хозяева Изнанки собирались сделать послушных, безжалостных мутантов нового поколения.

Электрический свет мигнул и окончательно погас. Знаменитые неоновые вывески, которые так любила Ирма, разбились и потухли, погружая город во тьму.

Крепко сжимая плачущего рыжего Матвея, девушка бежала прочь через вентиляционный ход наружу, в глухую, ледяную и смертельно опасную ночную метель. За её спиной погибло всё, но на руках у неё оставалось будущее — сын легендарного штурмовика и отважного механика, ради которого стоило продолжать эту войну.

Конец второй части.                                                          12.06.2026г.

Третья часть.

Ирма бежала сквозь непроглядную, удушливую тьму, тяжело впечатывая берцы в обледенелую землю. Каждое её движение отзывалось тупой болью в раненом боку, но она не обращала на это внимания. В её мыслях была только одна цель — спасти мальчика. Судорожно, почти до хруста, Ирма прижимала маленького Матвея к своей груди, стараясь как можно плотнее укутать его в полы своего разорванного чёрного плаща.

Матвей был обычным человеком. Без титановых протезов, без изнаночной крови. В этом лютом, противоестественном холоде, который стремительно окутывал разрушенную базу, он замерзал прямо у неё на руках. Мальчик уже не кричал — лишь тихо, испуганно всхлипывал, дрожа всем телом и пряча нос в её куртку.

Ирме было легче. Будучи полукровкой, она обладала колоссальной выносливостью и почти не чувствовала мороза, но сейчас её собственное тело казалось ей чужим. Дикий адреналин шарашил в висках так, что в ушах стоял сплошной гул. Мысли путались, девушка судорожно, на ходу соображала, куда бежать. Все привычные пути отхода были отрезаны тварями.

Где-то далеко позади, сотрясая стены разрушенных строений, всё ещё глухо доносился торжествующий рёв машин и утробный рык мутантов нового поколения. Враг праздновал победу.

С неба, колючими мошками спускался сизый снег. Он оседал на её белых дредах и тут же таял на остатках кожи.

Ирма плакала. Впервые за долгие, страшные годы из её глаз катились горячие, горькие слёзы. Они обжигали бледную кожу, смешивались с копотью и грязью на лице и замерзали маленькими льдинками на стальной скобе челюсти. Ей было плевать, что её увидят слабой. В этой темноте её видела только смерть, от которой она отчаянно уносила последнюю память о Яне и Косте.

Перед глазами Ирмы всё ещё стояла эта жуткая, намертво въевшаяся в подкорку картина: лежащие на обледенелой земле пара. Почти рядом, лицом друг к другу, а под их телами медленно растекалась и темнела на морозе единая лужица крови. Они отдали всё.

Матвей на её руках затих, но его тело колотило крупной, неестественной дрожью — мальчик трясся от сковавшего его лютого холода даже больше, чем от шока из-за потери родителей. Его дыхание становилось всё более слабым и редким.

«Блядь, что делать? Что делать?!» — судорожным набатом металась мысль в голове Ирмы, пока она перескакивала через поваленные балки.

Заметив впереди полуразрушенный, наполовину занесённый снегом кирпичный дом, она без раздумий влетела внутрь, скрываясь от пронизывающего ветра. Оглядевшись, девушка бросилась к углу, где среди строительного мусора валялись остатки брошенной кем-то одежды и старых  одеял. Наплевать, чьё это было.

Ирма опустилась на колени и судорожно, слой за слоем, принялась кутать мальца в грязные тряпки, накрывая сверху своим плащом. Пальцы плохо слушались.    — Только живи, слышишь меня, мелкий?.. Только живи, — как молитву, раз за разом хрипло приговаривала она, прижимая ребенка. — Ты не можешь сдохнуть. Не после того, что они сделали. Живи…

Спустя бесконечные полчаса Матвей наконец начал оттаивать. Дрожь утихла, на бледных щёчках проступил слабый румянец, и он тихо, ровно засопел.

Увидев это, Ирма улыбнулась своей страшной, стянутой металлическими скобами улыбкой. Напряжение на мгновение отпустило её, она снова крепко прижала мальчика к себе и тихо, беззвучно заплакала, уткнувшись лбом в его рыжую макушку.

Так начались их новые, полные опасностей будни. Целую неделю они бродили по обледенелым заброшкам бывшего города. Ирма вела себя как загнанный, но смертельно опасный зверь: обходила стороной любые крупные дороги, проверяла каждый шорох и постоянно искала две самые главные вещи для выживания человека — тепло и еду. Приходилось вскрывать старые подвалы, искать довоенные консервы и растапливать костры в глубоких колодцах, чтобы дым не выдал их мутантам.

Но к концу этой недели, несмотря на весь кошмар, девушка с удивлением начала замечать, что Матвей — необычный ребёнок. Для своего трёхлетнего возраста мальчик был невероятно смышлён и ловок.

Когда они пробирались через узкие завалы, он не плакал и не капризничал, а чётко выполнял её короткие команды: «Замри», «Спрячься», «Группируйся». Он умудрялся цепко хвататься за её броню маленькими пальчиками, помогая ей переносить себя через препятствия, и быстро запоминал, какие места в заброшках опасны.

Крепкий рос мальчонка, выносливый, несмотря на отсутствие изнаночных модификаций.

— Весь в мать и отца… — негромко хмыкнула Ирма однажды вечером, глядя, как Матвей сосредоточенно грызёт кусок сухого сухаря, уставившись на огонь чистыми, умными глазами. — Такой же упрямый, как Янка, и сообразительный, как Костян. Прорвёмся, пацан.

И именно в этот момент, когда они сидели в глубине очередного подвала, Ирма услышала со стороны входа тяжёлые, шаркающие шаги. Это был не мутант — шаги были человеческими, но очень старыми. На пороге, опираясь на самодельный посох из арматуры, появился обросший седой старик.

Старик ввалился в полуразрушенный дом с тяжелым, натужным кашлем, отряхивая с поношенного ватника налипший снег. Он, точно так же как Ирма с Матвеем, искал здесь хоть какую-то еду или полезные для выживания вещи, которые могли остаться в заброшке.

Старик вовсю топал прямо над головами беглецов, забившихся в глубину подвала. Сверху доносился отчетливый гулкий стук его тяжелых сапог по полу гнилым доскам. Он вел себя не слишком тайно: гремел ржавой посудой, переворачивал обломки мебели, шуршал какими-то старыми тряпками и что-то невнятно бурчал себе под нос. В тишине заброшенного города этот грохот казался Ирме оглушительным.

Матвей тут же сжался в комок и замер, как его и учила крестная, даже не дыша.

Ирма бесшумно, словно тень, поднялась с места. Металл в её теле не издал ни единого звука. Оставив мальчика в самом темном углу за ящиками, она скользнула к полуразрушенной бетонной лестнице.

Медленно, сантиметр за сантиметром, девушка выглянула из темноты подвала на первый этаж.

В паре метров от неё, спиной к спуску, копошился седой, обросший густой грязной бородой дед. Он увлеченно пытался расковырять заклинивший замок старого настенного шкафчика.

Ирма хладнокровно вскинула оружие. Ствол замер, наведенный четко в затылок пришельцу. Палец лег на холодный металл спускового крючка. В этом мире любой чужак означал угрозу, и девушка была готова нажать на спуск при малейшем подозрительном движении деда.

Дед медленно, со скрипом в пояснице повернулся, и его мутные от старости глаза упёрлись аккурат в тёмное, пахнущее порохом дуло автомата. Он замер, но в лице его не было паники — только глубокая, смертельная усталость человека, который видел в этой жизни уже абсолютно всё.

Ирма, не опуская оружия, тихо свистнула. Из темноты подвального спуска, цепляясь ручонками за ступени, ловко вылез рыжий Матвей и тут же прижался к её ноге.

— Ох ты ж мать твою… — негромко, в кулак выругался старик, переводя взгляд с грозного ствола на укутанного в обноски мальца. — Еще и с ребенком. Пацан? Девка?

— Пацан, — отрывисто, как выстрел, бросила Ирма. Глаз её под белой дрединой опасно блеснул.

— Пукалку свою убери, дочка, — старик тяжело вздохнул и поправил лямку своего тощего мешка. — Человек я. В отличие от тебя, уж извини за прямоту. Стрелять в деда не станешь, чай, не звери ещё окончательно.

Старик демонстративно повернулся боком, показывая пустые ладони, и всем своим видом продемонстрировал абсолютное расслабление. Жилка на его шее билась ровно. Ирма оценила обстановку, шумно выдохнула сквозь металлические скобы и чуть отодвинула оружие в сторону, хотя палец с крючка так и не сняла.

Они разговорились прямо там, у разбитого шкафа. Выяснилось, что зовут старика Алексей Степаныч. Ему чудом удалось пережить последние облавы в соседних секторах. Ирма, кривясь от боли в боку, вкратце, без лишних соплей, обрисовала их историю: падение базы, разумные твари, гибель Кости и Яны.

Старик долго поохал, качая седой головой, а потом полез в глубокий карман своего поношенного ватника.

— На вот… держи, малец. Чем богаты, — Степаныч протянул серый, заветренный и сухой как камень кусок хлеба.

Матвей, у которого от одного вида еды загорелись глаза, молнией выхватил сухарь и начал жадно, со звучным хрустом его грызть. Ирма только молча сглотнула, глядя на приёмного сына.

— Так, горемычные, — Степаныч опёрся на свой посох из арматуры. — Здесь оставаться помирать — дело нехитрое. Твари этот квартал завтра прочесывать будут, знаю я их повадки. Идите за мной. У меня там, в низине, заброшенный подвал обустроен. Относительно тепло, крыша не течет. Живы будем — не помрем.

До жилища старика они шли невыносимо долго. Городские заброшки казались бесконечным лабиринтом из битого кирпича и ледяных глыб. Ирма, наотрез отказавшись отдавать мальчишку, всю дорогу несла Матвея на руках, прижимая его к груди.

Степаныч шёл впереди, уверенно простукивая обледенелый путь своим железным посохом, и без умолку что-то болтал, пытаясь заглушить монотонный свист ветра:

— Жизнь-то, гляди, как повернула, а? — доносился из-под его бороды глухой голос. — Раньше-то думали: ну, бахнули генераторы, ну, вылезла эта дрянь фиолетовая, пересидим. Ан нет. Земля-то мстит нам, человекам. Раньше мы её жрали, теперь она нас через этих выродков пережевывает. И ведь дальше только хуже будет, дочка. Эти новые-то, с разумом которые, они ведь города строить начнут. Свои, уродские. А нам, чистокровным да недобитым, только по норам и шкериться, как крысам довоенным. Но ты гляди на пацана — растет ведь! Значит, есть еще зачем сапоги тереть об этот лед. Человечество — оно как пырей, дочка. Его жжешь, а оно из-под бетона всё равно лезет…

Ирма не отвечала. Она просто шла, шаг за шагом, глядя в серую спину старика. Ей, несмотря на всю её силу полукровки, на модифицированные мышцы и выносливость, было невыносимо, смертельно тяжело.

И пофиг было на физическую боль в раненом боку. В душе у неё горел настоящий, чёрный пожар. Всё, что она по крупицам собирала внутри себя эти три года — ласку, надежду, тепло молодой семьи, — всё выгорало дотла, оставляя лишь серый пепел.

Она прижала Матвея крепче, чувствуя, как его маленькое сердечко стучит сквозь слои одежды о её стальную нагрудную пластину. Ирма поймала себя на мысли, от которой у неё задрожали колени.

Ей, Бешеной Ирме, прошедшей через сотни штурмов, впервые в жизни было по-настоящему, до ледяного пота, страшно. Страшно не за себя. Страшно за этого маленького, рыжего человека, который остался на всей этой проклятой планете совсем один. И кроме неё, искалеченного киборга, защитить его было больше некому.

Тяжёлый металлический люк, скрытый под толщей спрессованного снега в низине, не хотел поддаваться. За те несколько часов, что старик провёл на поверхности в поисках припасов, замок успел намертво примёрзнуть. Степанычу пришлось несколько минут со звонким, глухим стуком долбить по нему своим посохом из арматуры, сбивая ледяную корку, прежде чем ворот наконец со скрежетом поддался и впустил беглецов внутрь.

Жилище старика оказалось небольшим довоенным подземным подвалом. Степаныч жил здесь один и очень скромно. Из всей мебели в глаза бросались только старая железная кровать, видавший виды затёртый матрас да несколько грубо сколоченных полок с разномастной посудой. В самом углу, прикрытый брезентом, стоял крепкий деревянный ящик, доверху набитый консервами (зачем он только наверх вылазить, если еда у него есть…) Удивительно, как за столько лет апокалипсиса у него всё ещё оставались эти запасы банок с фасолью, томатами и какими-то крупами. Надписи на них давно стёрлись и выцвели от сырости, превратив каждый ужин в лотерею.

Едва закрыв за собой тяжёлую дверь, дед засуетился, пытаясь согреть нежданных гостей. Он достал из закромов огромные вязаные носки, чьи-то старые ватные штаны и потрёпанные кофты.

Матвея сразу переодели в сухое и завернули в огромное Степанычево одеяло. Мальчик, похожий теперь на неповоротливый шерстяной кокон, сидел на краю кровати и, смешно дуя, шумно сербал из железной кружки пустой, но обжигающе горячий кипяток. Тепло медленно возвращалось в его маленькое тело.

Ирма сидела на полу, привалившись спиной к бетонной стене. Силы окончательно покинули,  раненый бок пекло так, словно туда залили свинец. Она невидящим взглядом смотрела на тусклую керосиновую лампу, качающуюся под потолком, а затем медленно перевела глаза на хозяина подвала.

— Дед, — тихо, с трудом ворочая стянутой скобами челюстью, спросила Ирма, — а курево имеется? Хоть какое-нибудь. Пальцы аж сводит.

Степаныч молча кивнул и направился к одной из полок. Покопавшись в углу среди разномастных банок, он извлек на свет прямоугольную железную коробку из-под чая — старую, потемневшую от времени, с едва различимыми, выцветшими иностранными буквами еще из девяностых.

Крышка поддалась со знакомым жестяным щелчком. Внутри, источая густой, сухой и слегка кисловатый аромат, лежал крупно нарезанный табак.

Ирма скосила глаза на коробку и хмыкнула:

— И как это употреблять? Его жевать надо, что ли?

Она, конечно, знала из баз данных и старых рассказов, что такое табак, но вот практическая сторона вопроса вызывала ступор. Бумаги вокруг не наблюдалось, а как крутить эти пресловутые самокрутки, ее отмороженный мозг выдать не мог.

Старик хитро прищурился, обнажив в полуулыбке редкие зубы.

— Зачем жевать? Добро переводить, — прошамкал он.

Из кармана ватника Степаныч достал небольшую, потемневшую от многолетнего нагара деревянную трубку. Его узловатые, скрюченные артритом пальцы, на удивление ловко и привычно задвигались. Дед зачерпнул щепотку табака, плотно утрамбовал его в чашечку трубки, чиркнул спичкой и несколько раз интенсивно затянулся.

Над кроватью поплыл густой сизый дым. Степаныч удовлетворенно пыхнул еще разок и протянул трубку девушке:

— На, держи. Потихоньку только, не в затяг. Это тебе не папиросы.

Ирма осторожно взяла теплую деревяшку. Осмотрев ее со всех сторон, она прижала мундштук к потрескавшимся губам и повторила за дедом — коротко, осторожно втянула воздух. Крепкий, ароматный дым обжег рецепторы. Ирма замерла, прислушиваясь к ощущениям. Титан внутри нее, конечно, на никотин не реагировал, а вот остатки живого человеческого тела отозвались неожиданным расслаблением. Тяжелая пульсация в раненом боку как будто стала чуть глуше.

— Хм… — Ирма выпустила струйку дыма под потолок. — А трубка — это совсем не то же самое, что сигареты. Намного глубже. Как хороший чай… или крепкий кофе. И чего я раньше не попробовала?

— Во-о-о, — наставительно поднял палец Степаныч, присаживаясь на табуретку. — То-то и оно. Сигареты — это так, баловство, суета довоенная. А трубка — это для думы. Для покоя.

Пока они беседовали, мелкий Матвей, укутанный в огромное одеяло, начал окончательно сдавать позиции. Горячий кипяток сделал свое дело: парня разморило. Его глаза то и дело закрывались, голова смешно падала на грудь, но он упрямо вздрагивал и пытался смотреть по сторонам. Наконец, он просто завалился на бок прямо на жесткий матрас, свернувшись калачиком, и тихо засопел носом.

Глядя на него, Ирма почувствовала, как наваливается свинцовая, непреодолимая усталость. Ей тоже жизненно необходим был покой.

Степаныч заметил это, перевел взгляд с засыпающего ребенка на бледную Ирму и поскреб седую щетину:

— Так, горемычные. Куда вы в такую ночь попретесь? Там буран такой, что и за два шага пальцев своих не разглядишь. Да и мутанты эти… не ровен час, прибредут. Оставайтесь-ка вы здесь. На полу, конечно, жестковато, но у меня брезент есть, мешковина. Утро вечера мудренее. Отоспитесь, раны подлатаете, а там видно будет. Люк намертво задраен, сверху снежком присыпало — никто вас тут не найдет. Спите давайте. Я подежурю, мне все равно старые кости спать не дают. На кровать ложись, рядом с малым. Поместишься, чай, не барыня.

Ирма бросила взгляд на спящего Матвея. Тот тихо сопел, уткнувшись носом в колючую шерсть дедова одеяла. Такой беззащитный. Ей вдруг до боли, до резей в груди вспомнились Яна и Костя.

— Спасибо, дед, — тихо сказала Ирма. — Мне и правда, много места не надо.

Ирма проспала непонятно сколько — время под землёй потеряло всякий смысл, превратившись в сплошную серую пелену. Ей снилась площадь, рёв машин Маришки и несмываемая красная лужица на холодном снегу.

Очнулась она резко, на матрасе, по самые уши укрытая тяжёлым, пахнущим пылью ватным одеялом. Рана на боку уже не пекла так сильно — крепкий организм полукровки брал своё, затягивая повреждения. Ирма резко подскочила, инстинктивно ища глазами автомат, но тут же замерла, поражённая открывшейся картиной.

На железной кровати, поджав под себя ноги, сидел Матвей. А прямо рядом с ним примостился Степаныч. На носу у деда сидели кривые довоенные очки на верёвочке, а в руках он бережно держал старую, потрёпанную детскую книжку с пожелтевшими страницами. Старик тыкал узловатым, дрожащим пальцем в строчки и зачитывал сказку:

— «…Катится Колобок по дороге, а навстречу ему Волк: «Колобок, Колобок, я тебя съем!» А Колобок ему в ответ: «Не ешь меня, серый Волк, я тебе песенку спою! Я Колобок, Колобок, по амбару метён, по сусекам скребён, на сметане мешен, в печку сажён, на окошке стужён…»»

Со стороны они выглядели удивительно. Как настоящие, родные дедушка и внук, которые сидят в уютном, безопасном доме. Матвей слушал старика, затаив дыхание, широко открыв свои чистые круглые глазёнки.

И когда Степаныч, искренне увлекаясь процессом, начинал менять голос — делал его то нарочито грубым, утробным и страшным за Волка, то тонким, писклявым за самого Колобка — мальчик заливисто, чисто засмеялся. Этот детский смех эхом разнёсся по унылым бетонным стенам подвала, заставляя забыть о леденящей стуже снаружи.

Старик, видя эту чистую, неподдельную радость ребёнка, крепко прижал мальчишку к своему тёплому боку, погладил по рыжим вихрам, и Ирма заметила, как в его старых, уставших глазах стояли слёзы. В этой тёмной норе, посреди мёртвой планеты, они обрели друг друга.

Как только Ирма немного окрепла, а рана на боку под зажившими скобами перестала дергать при каждом движении, она решила выйти на охоту. Матвея теперь можно было со спокойной душой оставить на несколько часов со Степанычем.

Тот заботился о мальчике, как о родном внуке. Каждое утро старик начинал с того, что читал ему потрёпанные книжки, усердно растирал его замерзшие ножки колючими шерстяными носками и доставал из самых дальних закромов ящика самые лучшие, припрятанные сухари — насколько это вообще было возможно в этой кругом беспросветной разрухе.

Матвей искренне тянулся к деду, чувствуя его тепло. Но иногда мальчик мог внезапно «зависнуть». Он замирал с сухарем в руке, уставившись в одну точку, а потом его губы начинали дрожать, и по щекам текли молчаливые, горькие слёзы. Ребёнок вспоминал тот страшный день на площади, вспоминал, как погибли его родители.

Ирма в такие секунды мгновенно менялась в лице. Её взгляд становился тяжелым, суровым, а фиолетовые жилы под кожей натягивались, как струны. Из её собственной головы не шла картина лежащих на промёрзшей земле Костя и Яна. В носу до сих пор стоял запах сожженного пороха и крови.

Степаныч в такие моменты не задавал лишних вопросов. Он просто подходил, раскрывал свои широкие руки, прижимал к груди одновременно и плачущего Матвея, и окаменевшую Ирму, и тяжело, от самого сердца приговаривал:

— Эх, дети-дети… За что ж вам такая доля-то выпала… Ну ничего, выплачьте. Пока слёзы есть — живые.

Ирму старик тоже успел полюбить всей душой и называл не иначе как «дочкой». И когда девушка принялась проверять затвор автомата и натягивать плотную куртку, Степаныч насупился и встал у нее на пути.

— Куда ты собралась, дочка? — строго спросил он, опершись на свой тяжелый посох из арматуры.

— На охоту, дед, — сухо ответила Ирма, проверяя магазин. — Проверить окрестности, настрелять что-нибудь живого.

— Ты совсем с ума сошла?! — всплеснул руками Степаныч. — Там метель такая, что ни черта не видать! Ветра стены рушат! Сиди в тепле, у нас фасоль еще осталась!

— Дед, твоя фасоль закончится скоро, — Ирма посмотрела на него прямо и непреклонно. — Чтобы выжить, нам нужны еда и вода. Нужны полноценные запасы, а не твои сухари. Пацану мясо нужно, он растет. Чем дольше мы тут просидим на голодном пайке, тем слабее станем.

— Да куда ты прешь против бури?! — не уступал старик, и его густые седые брови сошлись на переносице. — Ты только-только от ранения отлежалась! Изнанка сейчас взбесилась, мутанты вокруг могут рыскать. Сгубишь себя зазря — и что я с пацаном один делать буду? Как я ему в глаза смотреть стану, если ты не вернешься?!

— Степаныч, посмотри на меня, — воительница подошла ближе, положив свою тяжелую ладонь ему на плечо. Голос её звучал твердо, без единого колебания. — Я – сама на половину мутант и знаю, как убивать её тварей. Если я останусь сидеть у твоей печки, мы просто медленно сдохнем от голода и холода. Я аккуратно. Разведаю периметр, подстрелю кого-нибудь и назад. Ты за Матвеем присмотришь пока, а я за едой сгоняю. Это моя работа.

Старик долго упрямо смотрел в её фиолетовые, нечеловеческие глаза, пытался найти хоть каплю сомнения, но наткнулся только на глухую броню. Потом сокрушенно вздохнул, опустил посох и тяжело осел на табурет.

— Упрямая… — тихо пробормотал он, махнув рукой. — Ладно. Твоя правда, дочка.

С тяжелым сердцем дед отступил, давая ей дорогу к люку.

На улице бушевали лютые ветра. Было непроглядно темно, снег валил плотной стеной, а метель выла, точно стая голодных псов. Ирма на секунду замерла, посмотрела обратно на занесённый, так быстро снегом люк бункера, но решительно сжала зубы и шагнула вперёд, растворяясь в белой круговерти.

После пары часов бессмысленных поисков по обледенелым развалинам, когда мороз уже начал пробирать до самых костей, девушка решила возвращаться ни с чем. И именно в этот момент из снежной завесы на неё выскочила тень.

Мутант напал без предупреждения. Это была огромная, мясистая туша — сгорбленный урод с мощным загривком, обросшим густой жесткой шерстью. Тварь с ходу врезалась в Ирму, сбив её с ног. Девушка со всего маху грохнулась на ледяную землю и покатилась по замерзшему насту, выронив автомат из рук.

С трудом затормозив спиной о бетонный обломок, добытчица увидела над собой нависающего противника. С его разинутой пасти капала вонючая слюна, замерзавшая на лету. Но вместо страха в глазах у нее вспыхнул азарт. Вздувшиеся на лице фиолетовые жилы налились яростным светом.

— Ты-то мне и нужен! — с оскалом прошипела она, уклоняясь от страшного удара когтистой лапы. — Хороший вариант!

Завязался жестокий, кровавый бой. Ирма наносила удары один за другим, работая быстро и беспощадно. Вскочив на ноги, она задействовала всю силу своих модифицированных мышц. Совершив резкий выпад, вогнала армейский нож прямо под лопатку монстра. Тварь взревела так, что заколебался снежный вихрь, и попыталась сгрести противницу в объятия, но Ирма вильнула в сторону, наотмашь врезав ему локтем в челюсть. Раздался оглушительный хруст. Мутант пошатнулся, захлёбываясь собственной чёрной кровью, а валькирия уже крутила молниеносную серию: жестокий удар ногой в коленный сустав твари заставил тушу осесть на снег, а последующий точный тычок ножом в висок окончательно оборвал жизнь монстра. Огромный урод с глухим стуком повалился на лед, окрашивая снег фиолетово-черной жижей.

Дохлого, но совершенно целого мутанта Ирма, тяжело пыхтя и утирая пот вперемешку со снегом, потащила за собой к бункеру.

Когда она со скрежетом отвалила крышку и начала буквально затаскивать массивное чудовище внутрь, Степаныч и Матвей не на шутку испугались. Мальчик айкнул и спрятался за спину старика, а дед схватился за сердце и заорал на весь бункер так, что с потолка посыпалась пыль:

— Ирма! Ты совсем дура, что ли?! Какого хрена это чучело здесь?! Ты зачем мертвечину в дом волочёшь?!

Мёртвый мутант со скрежетом валялся на бетонном полу. Его огромные, кошмарные лапищи раскинулись в разные стороны, заняв почти всё свободное пространство.

Девушка, даже не слушая криков, достала из ножен тяжёлый охотничий тесак и опустилась перед тушей на колени. Она принялась умело разделывать тушу, но саму густую шкуру снимала с особой аккуратностью.

— Не ори, дед… — тяжело дыша, прохрипела Ирма, вытирая лоб окровавленным рукавом. — Мясо на выброс, а  вот шкура… Шкуру почистим, высушим и сошьём тулупы. В них никакой мороз снаружи не страшен. Правда, чтоб на всех хватило шкуры, мне ещё не один раз на охоту выйти придётся. А кости… кости мы сожжём. Кости таких тварей горят долго и жарко, будет в норе тепло.

С этими словами Ирма отрубила тесаком массивную лапу мутанта и закинула её прямо в открытую дверцу буржуйки. Огонь тут же вспыхнул с новой силой, затрещал, и по бункеру разлилось долгожданное густое тепло.

Степаныч, все ещё ворча под нос, но уже оценив хозяйскую жилку девушки, вздохнул и понёс чайник греть воду на ожившем огне.

Ирма проводила его взглядом и, вытирая тесак ветошью, совершенно серьезным тоном добавила:

— Кстати… Конкретно этого жрать нельзя, ядовитый. Но есть виды довольно вкусные. Если правильно замариновать — от говядины не отличишь.

Старик от неожиданности вздрогнул и едва не облился кипятком из чайника, вытаращив на нее глаза.

— Шучу! — быстро дополнила девушка с усталой, но довольной ухмылкой.

Она замерзла до костей, вымоталась так, что ноги подгибались, но, глядя на греющийся чайник и оттаивающий бункер, понимала — всё это было сделано не зря.

Прошло ещё пару лет. Они выживали в этом бетонном гнезде каким-то абсолютным чудом. Ирма регулярно выходила на охоту, добывала шкуры, носила чистый снег для растопки и питья. Матвей подрос, заметно окреп и под руководством Степаныча начал учиться читать, писать и считать. Старик с искренним удовольствием возился с мальчиком часами, пока Ирма отсыпалась на своём матрасе после изнурительных ночных вылазок. Так и жили — день за днём, наперекор умирающему миру.

Однажды вечером, когда за стенами бункера снова завывала метель, Степаныч полез на верхнюю полку за очередным учебником. Но в полутьме перепутал книги и вытащил тяжелый, покрытый толстым слоем пыли альбом. Это был старый семейный фотоальбом с плотными картонными страницами и настоящими бумажными фотографиями. Некоторые из них были цветными, но большинство — блёклыми, чёрно-белыми.

Старик смахнул пыль рукавом, присел к столу и подозвал Матвея. Мальчик тут же устроился рядом, с любопытством разглядывая диковинные снимки из давным-давно ушедшей эпохи.

Степаныч тыкнул сухим узловатым пальцем в одну из карточек:

— Вот, гляди, Матвейка… Это я маленький. Совсем как ты сейчас — шустрый, вихры во все стороны… А вот тут, рядом… — голос старика вдруг хрипло дрогнул. Палец перешёл на соседнее фото, где улыбалась молодая, очень красивая девушка с короткой аккуратной стрижкой. — Это моя младшая сестра — Верочка. Эх, Верунчик… моя Верунчик… Ты не думай, она ведь великого ума человек была. Входила в ту самую закрытую группу учёных, из-за которых, в сущности, всё это с нашей планетой и случилось. Но вы не думайте, она хорошая была, умная, добрая девушка… Пока не связалась с Аркашей…

Дед со злостью сплюнул на бетонный пол и сжал кулак так, что побелели костяшки. Его взгляд остекленел, и Степаныч словно заново погрузился в те далекие, туманные годы…

Душный, пыльный июль 1996 года. Столица гудела, переливалась коммерческими ларьками, звуками кассетных магнитофонов и первыми импортными вывесками. Двадцатипятилетний Алексей Степанович — тогда ещё молодой, крепкий учитель истории в строгом пиджаке — встречал сестру на вокзале.

Верочка, сияющая, в легком ситцевом платье, приехала на съезд молодых учёных-физиков. Она буквально светилась изнутри, рассказывала о науке, о будущем. А через пару месяцев приехала снова — но уже не одна.

— Леша, знакомься, это Аркадий! — Вера смущённо, но гордо продемонстрировала простенькое серебряное кольцо на безымянном пальце. В её глазах плясали влюбленные искорки.

Рядом с ней стоял молодой муж. Высокий, худой, в застёгнутом на все пуговицы поношенном костюме. У него были тонкие, сухие губы и холодный, пронзительный взгляд, от которого у молодого учителя истории сразу зачесались кулаки. Степаныч людей видел насквозь — от парня веяло пугающей, болезненной гордыней.

— Очень приятно, Алексей, — парень сухо пожал ему руку. Пальцы у него были ледяными, несмотря на летний зной. — Вера много рассказывала о вашей тяге к прошлому. Но поверьте, будущее куда интереснее. Скоро мы откроем двери, о которых человечество даже не смело мечтать.

После той скромной свадьбы Верочка стала стремительно меняться. Аркаша подчинил её своей железной, фанатичной воле. Муженек быстро пошёл вверх по карьерной лестнице в секретном НИИ, таща за собой и жену. Проекту дали неограниченное финансирование. Им поручили эксперименты с невидимыми материями и необъяснимыми источниками энергии.

Степаныч помнил тот последний, кошмарный визит сестры осенью. На дворе уже стоял конец девяностых. Вера прибежала к нему посреди ночи — бледная, худая как тень, с тёмными кругами под глазами. Её руки бились в мелкой дрожи.

— Леша… Господи, Леша… — шептала она, забившись в угол дивана и пряча лицо в ладонях. — Это не проект… Это не физика. Это самый настоящий ритуал. Аркадий сошёл с ума, он нашел древние тексты… Мы пытаемся наладить контакт с существами по ту сторону материи. С теми, кого он называет «Высшими». И… и им это удалось, Леша!

— Вера, что ты несёшь?! Какая мистика, какие существа? — молодой Алексей пытался обнять сестру за плечи, но та лишь вздрогнула.

— Он принял одного из них в себя! — вскрикнула она, подняв на брата полные ужаса глаза. — Аркаша изменился! Он больше не человек, Леша! Я боюсь его… Когда в комнате гаснет свет, его глаза… они становятся страшными, фиолетовыми! Они светятся в темноте, понимаешь?! Он заставляет меня, умоляет тоже принять «Высшего», стать одной из них, твердит, что это новый этап эволюции… Но я боюсь. Это не высшие разумные существа, Леша. Это демоны. Самые настоящие, чистокровные демоны в чистом виде!

Степаныч тяжело, со скрежетом выдохнул, возвращаясь из воспоминаний обратно в холодный бункер.

Матвей сидел, не шелохнувшись, судорожно сжимая край одеяла, а Ирма на своем матрасе даже приподнялась, внимательно слушая каждое слово старика.

— Вот так-то, Матвейка… — тихо прохрипел дед, заглаживая пальцем старое фото. — Я не учёный, я просто историю детям преподавал. Но уже тогда понял: открыли они дверь, которую закрыть уже никто не сможет.

Степаныч тяжело вздохнул и тихо пересказал те кошмарные годы, пролетевшие, как летняя ночь. Рассказал о том, как бедная Верочка не выдержала давления чудовища, в которое превратился её муж, и выпрыгнула из окна их высотки, не желая становиться вместилищем для бесов. А потом наступил 2019 год, и всё, что они там натворили в своих секретных лабораториях, с бешеной скоростью полетело к чертям собачьим, обрушив мир в ледяной ад Изнанки.

— Но Вера… — старик поднял глаза, и в них качнулся жёлтый язычок пламени из печки. — Вера перед самой смертью успела передать мне свои записи. Тайком вынесла. Она описала в подробностях весь их ритуал, все нюансы, формулы и то, что происходило после открытия врат… Я так и не смог их прочесть. Пытался, видит бог, много раз пытался, но так ничего и не понял.

Степаныч виновато опустил глаза, словно стыдясь собственного неведения перед лицом погибшей сестры.

Ирма мгновенно подскочила со своего матраса. Её фиолетовые жилы на шее пульсировали, а в глазах вспыхнул дикий, яростный огонь:

— Дед! Мать твою, Степаныч! А где сейчас эти записи?! Где они?!

Старик молча поднялся, подошел к своей железной кровати и достал из-под продавливавшегося матраса старый, пожелтевший целлофановый кулек. Руки деда слегка дрожали, когда он разворачивал истлевшую плёнку.

Внутри лежали несколько толстых общих тетрадей в плотных обложках, от корки до корки исписанных синей шариковой ручкой. Ирма выхватила их почти с трепетом, раскрыла первую тетрадь и замерла.

Даже беглого взгляда хватало, чтобы увидеть, как человеческое горе и страх ломали почерк страницы за страницей. На первых тетрадях буквы были аккуратными, ровными, округлыми — выведенными рукой уверенной в себе девушки-учёного, отличницы и красавицы. Но ближе к последним страницам строки становились резкими, размашистыми, отрывистыми. Ручка въедалась в бумагу с такой силой, что местами прорывала её насквозь, словно пальцы несчастной женщины дрожали от невыносимого ужаса.

Ирма перевернула последний лист последней тетради. На самом краю, блёклыми, полу засохшими чернилами было выведено всего несколько отчаянных строк:

«Сегодня я уйду… сама… Другого выхода нет, я слышу их зов через него. Аркаша, я тебя очень люблю, и мы скоро встретимся… Прости меня, Леша».

Эта предсмертная записка дышала такой звенящей болью и обречённым смирением, что в бункере на несколько секунд установилась абсолютная, мёртвая тишина, нарушаемая лишь гулом ветра за толщей бетона.

Ирма уже час сидела у буржуйки, до боли в глазах всматриваясь в пожелтевшие страницы. Но чем дальше она продвигалась, тем сильнее зубы сжимались от злости.

Там, где Верочка писала о своих страхах, о том, как Аркадий становился чужим, как холодела их квартира и как рушился их мир — каждое слово было чётким, понятным, выведенным аккуратной женской рукой. Но как только дело касалось самого ритуала… строчки превращались в дикое, хаотичное месиво. Буквы плясали, накладывались друг на друга, превращаясь в неразборчивую кардиограмму сумасшествия. Формулы, порядок действий, древние фразы, которые нужно произносить — всё это выглядело так, будто Вера писала в абсолютной темноте, находясь в состоянии дикого панического приступа, когда пальцы отказывались слушаться.

— Сука! Ну почему?! — Ирма вскрикнула, резким движением ударив кулаком по деревянному столу.

Фиолетовые жилы у неё на висках и шее вздулись и налились темным, яростным светом. Она сорвалась: рывком подняла тетрадь над головой, готовая с размаху швырнуть этот бесполезный кусок бумаги прямо в раскалённый зев печки, чтобы он сгорел дотла вместе со всеми своими тайнами.

— Ирма, тише, дочка, тише… — мягко, но уверенно перехватил её руку Степаныч.

Старик с полным пониманием и отцовской теплотой погладил девушку по тугим белоснежным дредам, успокаивая её бушующий нравом пыл.

— Не жги. Сгорят — и вовсе ничего не останется. Отдохни, глаз замылился.

Девушка тяжело, с хрипом выдохнула, опустила руку и швырнула тетрадь на стол. Она зажала лицо ладонями, пытаясь подавить рвущуюся наружу ярость.

А вот Матвея вся эта атмосфера ничуть не напугала. Мальчишка с любопытством подтянул к себе одну из открытых тетрадей. Пока взрослые искали смысл в зашифрованных строчках, ребенок увидел в записях нечто совсем другое.

Он крутил тетрадь и так, и эдак, рассматривая странные, геометрически точные схемы ритуала, нарисованные Верой. В его детском воображении эти символы, переплетённые круги и многоугольники вовсе не выглядели пугающе.

— А смотри, дед! — вдруг весело крикнул Матвей, заливаясь звонким смехом и тыкая пальцем в сложнейшую оккультную печать. — Смешная какая снежинка! А тут… тут как будто паучок на паутине сидит!

Мальчик крутил тетрадь вверх ногами, с искренним отроческим весельем рассматривая зарисовки.

— Мне эти рисунки очень нравятся! Смотри, Ирма, этот похож на замок с башней! Давай я его перерисую?

Ирма подняла голову от ладоней, посмотрела на заливающегося смехом мальчишку, потом на нарисованный кровью и чернилами древний знак… и вопреки всей ярости, на её губах проскользнула дерзкая, усталая ухмылка. Смех ребёнка снова разогнал тьму, скопившуюся в бункере.

Прошло ещё несколько лет. Матвей заметно подрос, вытянулся постепенно превращаясь в подростка. Ирма взялась за его воспитание со всей суровостью штурмовика: она учила его держать удар, правильно балансировать со сталью в руках, бесшумно передвигаться и думать, как настоящий охотник.

Все шло своим чередом, пока мальчику не исполнилось одиннадцать. В этот день Ирма бросила на стол вторую пару утепленных сапог и сухо сказала, что пора. Пора брать Матвея на его первую настоящую охоту.

Степаныч, услышав это, буквально вспыхнул. Дед разошёлся в таком негодовании, что его голос зазвенел по всему бункеру:

— Ты совсем с остатками мозгов рассталась, Ирма?! Он же ребёнок! Окончательно сдурела?! Кого ты на мороз ведёшь, под когти этим тварям?!

— Ему одиннадцать, дед! — отрезала Ирма, затягивая ремень рюкзака. — В этом мире или ты учишься убивать в одиннадцать, или в двенадцать тебя сожрут прямо в собственной норе! Я не собираюсь растить из него неженку, который при виде мутанта обосрётся от страха!

— Да ты посмотри на улицу, штурмовик недоделанный! — Степаныч аж затрясся от ярости, тыча костлявым пальцем в сторону выходящей наверх лестницы. — Там буря! Там холод такой, что железо крошится! У него ещё кости толком не окрепли, а ты его в саму пасть Изнанки толкаешь! Если с ним что-нибудь случится — я тебя сам своими руками на этой арматуре задушу, видит бог, задушу!

— А если со мной что-нибудь случится?! — рявкнула Ирма, резко разворачиваясь к нему. Фиолетовые жилы на её шее надулись от гнева. — Если я однажды не вернусь с вылазки, кто вас, двоих калек, кормить будет?! Ты?! Со своим посохом?! Он должен уметь защищаться и добывать еду! Это не обсуждается!

— Я не дам его сгубить! Через мой труп выйдете! — орал старик, вставая в дверях.

Пока они запальчиво переругивались, сыпля упрёками и громыхая посудой, Матвей молча подошёл к оружейному столу. Он взялся за рукоять охотничьего ножа. Стоило его пальцам сжаться на чеканной стали, как по лезвию пробежал едва заметный, но четкий фиолетовый блеск — такой же, как в глазах Ирмы во время боя.

Мальчик резко выхватил клин из чехла. Стальной звон на мгновение перекрыл ор взрослых.

— Хватит! — громко и удивительно решительно оборвал ссору Матвей.

Ирма и Степаныч осеклись, уставившись на мальчишку. В его взгляде больше не было детского испуга.

— Дед, она права, — спокойно, но твёрдо произнёс парнишка, убирая нож в ножны на поясе. — Хватит читать книжки и сидеть в норе. Пора учиться в настоящем бою. Я иду с Ирмой.

Степаныч тяжело задышал, перевёл взгляд с мальчика на Ирму, сокрушённо махнул рукой и опустился на табурет, спрятав лицо в дрожащих ладонях. Разговор был окончен.

Они вышли наверх.

Матвей уже очень давно не видел настоящую Изнанку — лишь в полглаза, когда Ирма с грохотом втаскивала очередную окровавленную тушу в люк бункера.

Снаружи их встретил серый, выцветший мир. С неба валил мелкий, сухой и колючий, точно молотое стекло, снег. Ветер больно сек по открытым участкам кожи. Оба были одеты в тяжёлые, пахнущие зверем тулупы, сшитые из шкур добытых мутантов — только они спасали от лютого холода.

Ирма шла впереди, двигаясь с грацией хищника, и короткими, чеканными фразами наставляла мальчишку:

— Слышишь? Наст трещит. Глаза вниз не утыкай, смотри по сторонам и вверх. Твари любят прыгать сверху. И главное — не дыши часто, мутанты все слышат.

Они осторожно ходили туда-сюда по занесённым улицам мёртвого города, заглядывая в обледенелые, пустые развалины. За эти долгие годы нечеловеческий холод Изнанки начал буквально пожирать не только всё живое, но и сами бетонные строения. Стены домов растрескивались, словно хрусталь, выпирая воронками арматуры, а из оконных проёмов свисали гигантские ледяные наросты.

Кругом царила звенящая, мертвенная тишина. И глядя на эти бесконечные белые руины, казалось абсолютно неизвестным — остался ли ещё хоть кто-то живой на этой застывшей земле, кроме них троих.

Неожиданно в глубине полуразрушенного строения с оглушительным хрустом заскрипел промёрзший снег. Из провала в бетонной стене вылез монстр. Огромный, уродливый, с лоснящейся черной шкурой и вздыбленной на загривке дыбом густой шерстью. Его длинные, искривлённые когти с визгом прошлись по арматуре, а из пасти, усеянной несколькими рядами кривых клыков, с глухим рыком вырывался густой пар.

Матвей, впервые столкнувшийся с такой тварью лицом к лицу, и оторопел. Ноги мгновенно стали ватными, и мальчик чуть не свалился на обледенелый пол. Охнув от неожиданности, он судорожно сжал рукоять ножа, который перед вылазкой ему дала Ирма.

Но времени на панику не было. Ирма уже рванула вперёд.

— Назад, Матвей! — рявкнула она, превращаясь в смертоносный вихрь.

Наставница взмыла в воздух, нанося сокрушительный удар сверху вниз — срез тяжелого тесака со свистом рассек хрящевую морду чудовища. Тварь превосходила Ирму раза в три по массе, но девушка работала на пределе человеческих и нечеловеческих возможностей. Приземлившись, она тут же сделала полуприсед и с разворота всадила тяжелый налокотник прямо в нижнюю челюсть урода. Раздался тошнотворный хруст. Густая, вонючая слюна мутанта разлетелась брызгами в разные стороны, замерзая в воздухе прямо на лету и превращаясь в ледяной град.

Туша взревела, молотя огромными лапами. Ирма тяжело, с хрипом пыхтела. Держать напор такого гиганта было чертовски трудно даже для неё.

В этот момент в голове Матвея что-то переключилось. Страх выжгло яростным азартом. В жилах закипела та же фиолетовая сила, что вела Ирму.

Ребёнок толкнулся от обледенелой плиты и неожиданно для самого себя высоко подпрыгнул, несмотря на тяжеленный тулуп из шкур, 11-летний мальчишка взлетел над загривком монстра! Матвей сам обалдел от такой прыти, но в воздухе занес нож и стал молниеносно, с диким оскалом всаживать лезвие прямо в затылок твари, пробивая толстую шкуру раз за разом!

— А-а-а! Получай! Получай! — орал мальчик.

Мутант, заходясь в бешеном реве, мотнул корпусом и одним движением, точно назойливую букашку, смахнул Матвея со своей спины. Парнишка с грохотом отлетел в сторону, врезавшись в сугроб. Монстр развернулся к нему, надвигаясь как гора, и занес гигантскую когтистую лапу, намереваясь раздавить дерзкого противника в кровавую кашу.

Но Матвей проявил невероятную ловкость. Сжавшись клубком, он прокатался по льду прямо между массивных ног твари и со всей дурью начал исполосовывать сухожилия под коленями монстра. Нож входил глубоко, высекая фонтаны темно-фиолетовой, светящейся жижи.

Тварь завалилась набок, теряя опору и разрушая остатки стены. Матвей, не теряя ни секунды, в новом безумном прыжке полоснул клинком прямо по глазам чудовища, ослепляя его окончательно. А пока тварь билась в конвульсиях, мальчик на лету выхватил из рук опешившей Ирмы автомат, сдёрнул предохранитель и всадил всю обойму прямо в разинутую, истекающую ядом пасть урода!

Оглушительный грохот очереди потонул в треске костей. Голова мутанта превратилась в кровавое месиво, и огромная туша окончательно затихла, растянувшись на бетоне.

В наступившей тишине слышно было только как дымится раскаленный ствол автомата.

Ирма стояла с открытым ртом, переводя взгляд со своего пустого кулака на дымящуюся тушу и не веря собственным глазам. Этот ребёнок… одиннадцатилетний мальчишка с ходу, в первом же бою, разорвал на куски опаснейшего мутанта Изнанки, с которым даже опытные штурмовики предпочитали не связываться в одиночку.

Матвей опустил автомат, вытер окровавленным рукавом тулупа нос и, посмотрев на Ирму, широко, тяжело дыша, победоносно улыбнулся.

Уже в бункере, в долгожданном тепле от потрескивающей буржуйки, отдышавшийся маленький герой присел на край кровати. Мальчик задумчиво разглядывал свои ладони, с которых всё ещё не полностью смылась фиолетовая сукровица.

Ирма сидела напротив, молча чистя автомат, но время от времени бросала на ребенка озадаченные взгляды.

— Ирма… — тихо, почти шёпотом признался Матвей. — Там, снаружи, в бою… это был не совсем я.

Ирма замерла, ветошь в её руках остановилась.

— В смысле? — она прищурилась.

— Ну, то есть я всё видел и чувствовал, но… Голос в моей голове давал мне указания. Он словно за меня решал, куда подпрыгнуть, как ударить, и даже управлял моим телом. Я как будто стал намного сильнее и ловчее, чем на самом деле.

Девушка отложила автомат, поднялась и подошла вплотную. Она присела перед мальчиком на корточки и посмотрела ему прямо в упор, глаза в глаза:

— То есть… ты слышишь голос? Постоянно? Или только когда опасность?

Матвей молча и серьёзно кивнул.

Ирма замерла на пару секунд, переваривая услышанное, а потом на её лице проступило такое выражение озарения, словно пазл, сложившийся через годы, наконец встал на своё место.

— Прям как твоя мама… — тихо, с некой светлой грустью прошептала воительница. — Она тоже слышала этот голос. Не раз и не два он спасал ей жизнь в самых безнадёжных переделках, вытаскивал из таких завалов, откуда не возвращаются. Но когда она забеременела тобой, этот голос затих. Твоя мама рассказывала, что он начал заботиться о тебе, ещё когда ты был внутри неё. Она с улыбкой говорила, как слышала, будто он поёт тебе колыбельные… А сразу после родов, когда ты появился на свет, мама твоя совсем перестала его слышать. Он не пропал, Матвей. Он просто окончательно перешёл в тебя.

Ирма со всей дури хлопнула себя ладонью по лбу:

— Ну конечно! Епрст, какая же я дура! Как я сразу-то не сообразила?! Матвей, ты ведь не подхватил мутацию там, на морозе, и уж тем более не принял в себя никакого «высшего», как тот Аркаша. Ты уже таким родился. Это твоё естество. Ты — наследие своей матери.

Мальчик слушал её, открыв рот, а потом вдруг опустил глаза, судорожно стиснув пальцы на коленях, и неожиданно тихо спросил:

— А мама… красивая была?

Перед глазами Ирмы в ту же секунду всплыл образ Яны — её огненно-рыжие волосы уродливый шрам через всю щёку и её знаменитый, левый мутный глаз. В груди у девушки всё сжалось от нахлынувшей тоски.

— Она была очень красивой, Матвейка, — произнесла Ирма, и в её обычно суровом, хриплом голосе не было ни капли издёвки или фальши. Только глубокая, искренняя нежность. — Самой красивой на этой проклятой земле. Я любила Яну как родную сестру…, и ты на неё до безумия похож, своими рыжими волосами…

В этот момент от печки подошёл Степаныч. Он со стуком поставил на стол две дымящиеся кружки с горячим кипятком и открыл банку фасоли. Поставив еду, старик тяжело вздохнул, погладил Матвея по голове и произнёс свою очередную житейскую мудрость:

— Сила, данная свыше — это, конечно, хорошо, внучек. Но помни: не голос делает человека человеком, а то, какие решения он принимает сам, когда этот голос молчит. А теперь — баста разговорам. Навоевались за день. Ужинаем, и чтоб через десять минут все спали!

Бункер погрузился в долгожданную тишину, а Ирма ещё долго сидела в полутьме, глядя на уснувшего Матвея.

Прошло ещё несколько долгих, тяжёлых и непреклонных лет. Эта странная, согретая взаимным теплом троица продолжала выживать вопреки всем холодам, метелям и смертельным опасностям умирающего мира.

Матвей заметно вытянулся. В свои шестнадцать он окреп и стал даже немного выше Ирмы. Густые, ярко-рыжие волосы парня росли так быстро, что Степаныч в конце концов устал ровнять их тупым ножом и просто махнул рукой. Парень стал собирать свои длинные вихры в небрежный, высокий узел на макушке.

Выглядел он как молодой северный викинг — высокий, крепкий, с гордой осанкой. Если бы не смертельная угроза, таившаяся за железобетонными стенами, они с Ирмой смотрелись бы невероятно эффектно: высокая полукровка с белыми дредами и стальными скобами на лице и статный рыжеволосый юноша в тяжелом тулупе из диких шкур на фоне ослепительно белого снега.

За последние годы у Матвея проявились не только мамины способности, но и явные черты отца. Глядя на то, как парень улыбается или задумчиво вертит в руках очередную железку, Ирма всё чаще ловила себя на мысли: «Костя… Один в один Костян».

От отца сыну достались тёплые, карие, искрящиеся живым умом глаза, поразительное инженерное чутьё и невероятная улыбчивость, которая, казалось, могла согреть даже промёрзший насквозь бетон. Парень взял от родителей всё самое лучшее: несокрушимый дух Яны, её связь с Изнанкой, и светлый устремлённый разум Кости.

Всё свободное от охоты время Матвей проводил за двумя вещами. Во-первых, он постоянно пытался притащить с вылазок всякий довоенный хлам — полусгоревшие микросхемы, шестерёнки, обрывки проводов, чудом уцелевшие на лютом морозе. Он сидел у печки часами, с увлечением ковыряясь в механизмах, собирая и разбирая их до последнего винтика.

— Весь бункер в его железяках, — ворчал Степаныч, подкидывая очередную кость мутанта в буржуйку, но в его голосе звучала отцовская гордость. — Ни пройти, ни присесть! То шестерёнка под сапог попадёт, то проволока за полы ватника зацепится.

— Не гунди, дед, — ухмылялась Ирма. — Пусть ковыряется. Костя тоже из металлолома мог рабочий генератор собрать. Гены не пропьёшь. Пацан руками мыслит.

А во-вторых, Матвей часами просиживал над старыми тетрадями Верочки.

Когда парень открывал пожелтевшие страницы, он словно уходил в глубокую медитацию. Внешний мир для него переставал существовать. Глаза его чуть заметно наливались фиолетовым светом, а голос в его голове тихо подшёптывал, помогая связывать обрывки сбивчивых мыслей погибшей женщины. Матвей видел то, что было скрыто от глаз всех остальных. Для Ирмы это были дикие каракули и смазанные чернила, а для него — живой, дышащий узор.

Это произошло в один из обычных вечеров. В бункере тихо трещал огонь, Степаныч дремал на кровати, а Ирма задумчиво смотрела в пол.

Матвей сидел за столом, положив руки на последнюю тетрадь Верочки. Его карие глаза были широко открыты. Он не просто смотрел на хаотичные линии и неразборчивый почерк – он словно чувствовал структуру ритуала, видел чертёж сложнейшего довоенного механизма. Голос внутри него не просто переводил слова — он накладывал их на законы энергии Изнанки.

Внезапно парень резко вздохнул, словно вынырнул из глубокой воды, и с силой грохнул ладонями по столу!

— Я понял! — воскликнул Матвей. Его голос прозвенел в тишине бункера так громко, что Степаныч подскочил на кровати, чуть не уронив свои очки.

— Мать твою, Матвей! — ругнулась Ирма, едва не падая на пол с табуретки. — Ты чего орёшь?!

— Я всё понял, Ирма! Дед, проснись! Я разгадал её записи! — Парень вскочил со стула, его лицо сияло той самой открытой, счастливой Костиной улыбкой, а карие глаза горели яростным, торжествующим огнём. — Это никакой не шифр! Вера писала не каракулями, она пыталась записать формулу резонанса! Буквы смазаны, потому что при контакте с Изнанкой меняется само восприятие пространства!

Он подбежал к Ирме, тыча пальцем в страницу, где ранее были лишь неразборчивые пятна.

— Смотри! Вот здесь она описывает ритуал открытия врат. Аркадий не просто вызвал «высших», он создал искусственный прокол в ткани нашей реальности с помощью частоты, которую генерировал их прибор! А эти рисунки… — Матвей быстро перелистнул страницу на ту самую «снежинку», над которой смеялся в детстве. — Это не узоры! Это схема разрыва! Вера поняла, как закрыть врата обратно! Она описала обратный процесс!

Степаныч медленно подошёл к столу, поправляя трясущимися пальцами очки. В его глазах стояли слезы.

— Ты… ты хочешь сказать, внучек… что всё это можно исправить? — тихо, с трепетом спросил старик. — Верочка… она знала, как всё вернуть?

— Да, дед! — Матвей крепко обнял старика за плечи. — Она оставила полный алгоритм. Аркадий исказил материю, но, если повторить ритуал в правильном порядке и подать нужный импульс — Изнанку можно закрыть. Запечатать разрыв!

Ирма стояла, опершись о стол, и смотрела на 16-летнего юношу. Прошлое, потеря Яны и Кости, годы холода и крови — всё это вдруг обрело смысл. Перед ней стоял не просто пацан, которого она вытащила из-под обломков, а настоящий ключ к спасению этого сдохшего мира.

— Ну что, штурмовик… — Ирма хмыкнула, и её страшная улыбка со скобами впервые за долгие годы выглядела абсолютно счастливой. — Похоже, у нас появилась настоящая работа. Рассказывай подробно, пацан. Что нам для этого нужно?

Матвей неделями не отходил от чертежей, раскладывая на столе карты, схемы и свои записи. На основе расчётов Веры парень смог вычислить точные координаты места, где в далёком 1996 году Аркадий совершил первый прорыв. Главная точка входа — эпицентр разрыва — находилась в подземной лаборатории глубоко под руинами столицы.

Но была одна смертельная проблема.

Чем ближе к эпицентру, тем аномальнее становился холод. Это был не просто жестокий мороз — там, у врат, материя замерзала до такого состояния, что сам воздух превращался в ледяную крошку. Сделать даже один вдох там означало моментально сжечь лёгкие и умереть.

Нужна была защита. Подобие автономных кислородных масок с мощным, непрерывным подогревом поступающего воздуха.

И вот тут крошащий мозги тупик. Естественного тепла или костей не хватало. На том аномальном морозе обычные аккумуляторы сдыхали за считанные минуты. Но Матвей, погружаясь в тетради Верочки и вспоминая химические свойства Изнанки, совершил настоящее открытие.

Парень понял: густая, темно-фиолетовая кровь мутантов обладает феноменальной теплоёмкостью. При правильном химическом стимулировании и контакте с воздухом она начинает бурлить, выделяя колоссальное, ровное и долгое тепло, не остывая часами!

Для Матвея и Ирмы дыхание у эпицентра было задачей решаемой — в их жилах и так текла изнаночная сила полукровок, их организмы выдерживали запредельные нагрузки. А вот Степаныч… Старик без защиты не прожил бы там и двух минут.

Оставить деда в бункере за сотни километров никто даже не подумал. За эти долгие, тяжелейшие годы они давно стали не просто выжившими. Они стали настоящей, крепкой семьёй. Оставить Степаныча одного — обречь его на тоскливую смерть в пустой норе. А брать без защиты — отправить на верную гибель.

— Не вариант, Ирма, — твёрдо сказал Матвей, когда они сидели за столом. — Дед идёт с нами. Без него мы не имеем права даже выходить. Я придумаю, как его защитить.

На разработку систем защиты у Матвея ушло около полугода.

Парень потратил месяцы на сумасшедший, кропотливый труд. Бункер превратился в настоящую лабораторию: пахло специфическим, едким запахом подкисшей крови мутантов. Матвей спал мало, до крови сбивая пальцы о металл.

И на базе полученных знаний о разогревающих свойствах фиолетовой крови Матвей сделал немыслимое. Для Ирмы и себя он собрал компактные маски-респираторы с жидкостными теплообменниками. А вот для Степаныча… Понимая, что сухое тело старика не выдержит ледяного ада, Матвей из старого защитного костюма, шкур мутантов и медных трубок создал целый герметичный скафандр!

По всему скафандру деда проходила сложнейшая система тонких трубок, по которым прогонялась нагретая фиолетовая кровь, превращая костюм в настоящую автономную печку. А маска скафандра подавала стерильный, обжигающе-тёплый воздух.

Когда девайс был готов, Матвей с трудом помог Степанычу облачиться в скафандр, подтянул уплотнительные ремни и щелкнул тумблером на грудной панели.

Система тихо зажужжала, по трубкам с тихим бурлением побежала горячая фиолетовая жижа, озаряя костюм мягким, футуристичным свечением. Старик сделал глубокий вдох через мембрану маски, замер… и его глаза за прозрачным щитком широко раскрылись.

— Господи… — поражённо прошептал он, и его голос прозвучал чуть глуховато, но абсолютно чётко. — Тепло-то как, внучек! Словно я у себя на печи в деревне сижу… Живой воздух!

Ирма подошла к парню, с гордостью зашибив его по плечу своим титановым кулаком, отчего тот лишь задорно ухмыльнулся:

— Ну ты и инженер, Матвей… Отец бы тобой гордился. Создать скафандр на крови монстров из палок и мусора — это высший пилотаж.

— Теперь, когда дед в безопасности, можно строить план дороги, — резюмировал молодой гений, поправляя рыжий узел волос на макушке и раскладывая в центре стола карту. — Путь долгий. Мы идем закрывать Врата.

Собрав скромный запас сушёного мяса, и каких-то сухарей, троица выдвинулась в путь.

Но с первых же минут на поверхности Степаныч конкретно прифигел.

Оказалось, что идти в массивном, хоть и тёплом скафандре та ещё задача. Суставы костюма гнулись со скрипом, а прогнанная по трубкам фиолетовая кровь весила немало. К тому же, благодаря Ирме и Матвею, старик уже пару лет вообще и носа не высовывал из бункера. Он как-то даже подзабыл, насколько дикий, лютый холод царит снаружи.

Шёл дед, тяжело отдуваясь, и всю дорогу бурчал себе под нос:

— Ишь ты… навыдумывал инженер хренов… Заковал деда в железяку, как рыцаря какого-то! Ноги не гнутся, спина трещит, локти не поворачиваются… Ох, грехи мои! Лучше б я в бункере остался, кости свои старые погреть… Так нет же, «семья, семья»! Потащили старика на край света… Тьфу!

— Хватит ворчать, дед! — хмыкнула Ирма, шагавшая первой и зорко всматривавшаяся в белую пелену. — Скажи спасибо, что у тебя персональная печка на спинке, а не просто тулуп!

— А ты мне не указывай!  — огрызнулся Степаныч. — Я, может, для поддержания боевого духа бубню! Чтоб не зашататься на этом долбаном ветру!

Ирма шла впереди, за ней пробивался дед, а замыкал колонну Матвей сжимая рукоять тесака.

Шли долго. Заснеженные улицы мёртвого города сменялись обледенелыми пустырями. Старик быстро выдохся — возраст и тяжёлая экипировка давали о себе знать. Периодически, когда дед начинал совсем уж спотыкаться и валиться в сугробы, Матвей просто подставлял своё плечо, а то и вовсе подхватывал скафандр под мышки, взваливая деда себе на спину. Иногда его сменяла Ирма.

Через несколько часов непрерывного марша пришлось сделать привал. Даже стальной Ирме с её жилами мутанта и молодому Матвею требовалась хотя бы короткая передышка.

Они затихарились в углу некогда жилой комнаты в полуразрушенной многоэтажке. Стен почти не было, но угол всё же защищал от режущего лицо ветра. Тяжело дыша,  уселись прямо на свои сумки-рюкзаки.

Вдруг во тьме дальнего коридора что-то отчетливо и сухо хрустнуло.

Ирма и Матвей синхронно напряглись. В ту же секунду оба выхватили клинки, а парень тихо передернул затвор автомата. Фиолетовые жилки на шее Ирмы налились глухим светом. Взгляды застыли на проёме. Мутант?..

Они просидели в абсолютной, звенящей тишине минуты три. Но из темноты так никто и не появился. Лишь ветхая балка, не выдержав веса льда, с тихим шуршанием обвалилась где-то на верхних этажах. Напряжение немного спало, но оружие из рук никто так и не выпустил.

— Ложная тревога… — шепнул Матвей, опустив ствол, но продолжая оглядываться. — Пора двигать дальше.

Они снова вышли в ледяной ад. Так прошёл ещё целый день пути — с короткими остановками и ночёвками по очереди. Матвей и Ирма спали по пару часов, пока один дежурил, а Степаныч иногда дрых, прямо в своём автономном костюме.

В один из таких моментов, когда дед затих и замер посреди руин, Ирма тихо рассмеялась, глядя на запотевшее изнутри забрало его маски:

— Смотри на него, Матвей… Пригрелся в твоем скафандре и сопит в две дырки. А орал-то, орал: «Не пойду, не влезу!»

— Дед заслужил, — с тёплой улыбкой ответил Матвей, поправляя ремень на плече старика, чтобы тот не завалился набок. — Главное, чтобы система не подвела. Фиолетовая кровь пока держит градус.

— Эй! Я вообще-то всё слышу! — внезапно подал сдавленный хриплый голос из скафандра Степаныч, даже не открывая глаз. — Не соплю я, а восстанавливаю резервы организма! Переговариваются они тут… Лучше скажите, долго ещё плестись?

— Долго, дед, — отрезала Ирма, поправляя свои белые дреды. — Так что закрывай забрало и восстанавливай свои «резервы».

И они снова пошли вперед — сквозь мелкий колючий снег, в абсолютную неизвестность, подгоняемые лишь надеждой навсегда запечатать Изнанку.

Сил практически не осталось. После бесконечных дней пути сквозь лютый мороз и адовые руины все три путника начали выдыхаться. Липкое, тяжелое отчаяние, которое годы удавалось прятать за яростью и шутками, медленно затапливало сознание.

Ирма шла, тяжело переставляя ноги, и в её голове крутились темные мысли. За что она борется? Ей ведь было всего 17 лет, когда эта дичь началась и мир рухнул. Вся её молодость сгорела в крови, холоде и бесконечных боях. Ей до смерти хотелось просто отдохнуть. Упасть прямо здесь, на этот колючий снег, достать последнюю сигарету, затянуться горьким дымом и спокойно уснуть навсегда.

Ну закроют они эту проклятую дыру, и что дальше? Кто вообще остался в живых на этой сдохшей планете? Полукровка-киборг со скобами на переломанном лице, шестнадцатилетний пацан с чужим голосом в башке да старик в железяке, которому до смерти два вторника осталось? Ради чего все эти нечеловеческие потуги?..

Но додумать эту горькую мысль Ирма не успела.

Из густой белой метели на них выскочила тень. Абсолютно молча. Тварь Изнанки обязательно рычала бы, истекая слюной, но этот кто-то действовал по-человечески расчётливо. Сильный удар сбил Ирму с ног и отбросил в сугроб.

— Ирма! — крикнул Матвей, мгновенно вскидывая автомат и бросаясь наперерез.

Нападающий не стал продолжать атаку. Он замер в пяти шагах, тяжело дыша. Странная, нелепая фигура. Одета вроде бы в шкуру мутанта, но слишком мелкий для мутанта.

— Ты кто такой?! — крикнула Ирма, подрываясь со снега и сжимая тесак. Внутреннее чутьё подсказывало: это не мутант. Это существо понимает речь.

Фигура замерла. Затем медленно, осторожно сделала шаг вперед. Чем ближе оно подходило, тем понятнее становилось: на нём действительно была шуба из жесткой, густой шерсти монстра, надежно скрывавшая очертания тела.

— Стой на месте! — твёрдо потребовал Матвей, закрывая собой Степаныча. Парень был готов в любую секунду всадить очередь в незнакомца.

Ирма, тяжело дыша, решительным движением сдёрнула с лица дыхательную маску. Обжигающий холод мгновенно ударил в кожу, дыхание перехватило. Если бы не впаянная в челюсть титановая сталь, мороз моментально парализовал бы лицо. Но ей нужно было видеть всё своими глазами.

Незнакомец остановился. Медленно, он откинул капюшон из густой шерсти.

Под ним оказалось лицо человека. Мужчина с обветренной, сухой кожей. Между густых черных бровей залегла глубокая, словно высеченная ножом морщина, а из-под нависших век смотрели темные, почти черные глаза, полные дикой усталости. Ниже носа лицо закрывал старый, выцветший вязаный шарф.

Живой? Человек?!

Мужчина посмотрел на стальные скобы Ирмы, на её фиолетовые жилы, и вдруг хрипло, сквозь шарф, крикнул три цифры:

— Четыре! Семь! Девять!

Ирма вздрогнула всем телом. Её обдало жарким протыкающим шоком. Это был древний пароль их штурмового отряда. Пальцы на тесаке ослабли. Сквозь морозный воздух она выкрикнула в ответ оставшиеся три цифры отзывного кода:

— Восемь! Пять! Два!

Мужчина сдёрнул шарф с лица.

— Ирма… Мать твою, Ирма… Живая… — прохрипел он.

Ирма стояла как вкопанная, не веря собственным глазам. Перед ней стоял Комар. Её напарник. Человек, который несколько лет назад погиб на её глазах в бойне с Жнецом Стужи.

— Комар?.. — её хриплый голос сорвался. — Ты… ты ж сдох! Я сама видела, как тебя…

— Изнанка не дала мне сдохнуть — горько ухмыльнулся Комар, утирая иней с черных бровей. — С того света вернулся.

Троица и неожиданно воскресший Комар присели в относительно защищённых от ветра развалинах.

Ирма с замиранием сердца разглядывала старого друга. В процессе разговора быстро выяснилось, почему Комар выжил после той встречи с Жнецом Стужи. Он, как и Ирма, стал выродком Изнанки — трансформировался в полукровку. Правда, разлом перекрутил их по-разному.

У Комара под шкурами оказались полностью титановые, усиливающие ход протезы ног, укреплённый стальными пластинами позвоночник и мелкие скобы по всему телу. Но вот лицо оставалось абсолютно человеческим, хоть и обветренным до костей. У Ирмы же, наоборот, половина лица была обезображена титановыми пластинами и фиолетовыми жилами, да и конечности давно перестали быть полностью человеческими.

— Ну и рожа у тебя, Ирма, — горько ухмыльнулся Комар, разглядывая её металлическую челюсть. — Раньше такая симпатичная была, а сейчас…

— На себя глянь, железный дровосек, — в долгу не осталась Ирма, оскалившись в ответ. — Как вообще с таким железом по снегу прыгаешь, не заржавел ещё?

— Смазываю жиром мутантов, не ссы, — усмехнулся бывший вояка.

Пока Матвей проверял датчики на скафандре спящего вполглаза Степаныча, Комар поделился невероятными новостями. Оказалось, в этом ледяном аду они не одни.

— Выжить пытаются, — сказал мужчина, поправляя свой шарф. — Как минимум три крупных поселения полукровок и выживших я знаю. Люди ко всему привыкают. Научились охотиться на тварей, тулупы из них шпарят, из мяса мутятины котлеты жарят — если правильно вымочить, с пивом пойдёт, хотя дрянь редкая. Греются, как и вы, костями — горят жарко, долго.

— А ты как? – с интересом спросила Ирма.

— Типа почтовый голубь. На рации эти твари изнанки реагируют мгновенно. Стоит дать радиосигнал через пару недель стая мутантов набежит. Волны чувствуют, суки. Вот и приходится мне на моих титановых копытах бегать между лагерями почтальоном. Вести носить, иногда патроны.

Матвей подошёл ближе, и посмотрел на ветерана своим глубоким, карим взглядом:

— Мы идём к эпицентру прорыва. К Вратам.

— К Вратам? — Комар поднял свои густые чёрные брови. — Вы совсем сбрендили?

— Не сбрендили, — отрезала Ирма. — Матвей разгадал формулы. У нас есть записи, ученой, которая этот проход открывала. У нас есть способ закрыть всю эту хрень к чертям собачьим. Вернуть солнце, тепло и запечатать мутантов в их же гадюшнике.

Комар долго молча смотрел то на Ирму, то на 16-летнего парня с титановым тесаком за спиной, а потом взглянул на старика в скафандре на фиолетовой крови.

— Мать вашу… — тихо выдохнул мужчина. — Если есть хотя бы один шанс из миллиона всё это дерьмо закончить… я в деле. Мои ноги нам ещё пригодятся, да и дороги я тут все знаю.

— Ну всё, сработаемся, — хмыкнул Матвей, протягивая ему руку. — Главное, деду на ноги не наступай, а то бурчать будет, не успокоим.

— Я все слышу! — подал глухой голос Степаныч, сладко потягиваясь. — Пойдем уже, спасатели. Нашли ещё одного железного на свою голову…

И они выдвинулись дальше. Уже вчетвером сквозь бесконечную метель и тьму, к центру разрыва, где решалась судьба замерзающей планеты.

Чем ближе они подбирались к точке назначения, тем невыносимее становился мороз. Метель превратилась в сплошную белую стену, сквозь которую ветер бил с такой яростной силой, что сбивал с ног даже тяжеленный скафандр Степаныча. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом.

Это означало только одно — Врата совсем рядом.

Вдруг в непроглядной белой круговерти начали вырисовываться гигантские занесённые снегом силуэты военных машин — бронетранспортёров и крытых грузовиков. В воздухе метались тени: привычные мутанты скакали вокруг как бешеные, скуля и припадая к земле. Но самым жутким было не это.

Сквозь вой бури донеслись… голоса.

Слышалась человеческая речь, но какая-то отвратительно коверканная, невероятно грубая, с примитивными, лающими предложениями:

— Идти… Твоя… Назад! Граница… Холод… Наш!

Матвей, Ирма, Комар и тяжело дышащий Степаныч мгновенно замерли.

— Они что… разговаривают?! — едва слышно прошипела Ирма, сжимая рукоять тесака.

В этот момент голос в голове Матвея забился в сумасшедшем, диком танце. Виски парня пронзила острая боль, жилы на шее надулись, а карие глаза полностью залило ядовито-фиолетовым светом, зрение парня пробило метель, точно тепловизор.

ОН смог детально разглядеть тех, кто отдавал приказы.

Это были крупные, невероятно мускулистые фигуры. Высокие, с огромными плечами, они, вопреки лютому аду вокруг, были одеты лишь в плотные армейские штаны и тяжелые ботинки — их мощные торсы оставались полностью голыми, слегка покрытыми инеем! На их телах не было титановых скоб, как у полукровок. Но и людьми их назвать язык не поворачивался. Лица были искажены: нижние челюсти куда массивнее обычных, а из-под губ торчали острые желтоватые клыки.

Эти недолюди-перетвари держали обычных мутантов на цепях, точно сторожевых псов. И вся эта армада охраняла, уходящий в небеса периметр.

Огромный забор, утыканный колючей проволокой и обломками арматуры, полностью перекрывал подступы к эпицентру.

Ситуация была патовой.

Степаныч в своём скафандре совсем обмяк от усталости и аномального давления Изнанки. Старик едва удерживал сознание. Ирма тихо чертыхалась, понимая, что вчетвером против целой армии этой нечисти у них нет ни единого шанса. Комар нервно теребил автомат, готовясь к самой паршивой бойне в своей жизни.

Матвей резко замер, стиснув виски руками. В его голове Голос больше не шептал — он звенел, словно натянутая струна, сопоставляя увиденный забор с зарисовками из тетради.

— Я знаю, где проход, — шепнул парень, повернувшись к остальным. Карие глаза, залитые фиолетовым светом, горели ясным пониманием. — На той… «снежинке»… Это была не просто схема ритуала. Это чертёж аварийно-технологического лаза! Аркадий сделал его для себя. Люк прямо за тем занесённым грузовиком, под настилом из арматуры. Нам не нужно штурмовать забор!

— Прекрасно, — прошипела Ирма, всматриваясь в патрули. — Но там полсотни этих голых уродцев и стая мутантов на цепях. Они нас сожрут раньше, чем мы до этого люка подползём, а Степаныч в своём скафандре вообще, как мишень в тире.

Комар, сидевший рядом на коленях, вдруг тихо хмыкнул. Он перепроверил крепления своих титановых ног и щёлкнул предохранитель на автомате.

— Значит так — спокойно сказал мужчина, вставая во весь рост. — Вы делаете рывок к грузовику. А я увожу эту свору на себя.

— Ты совсем ебанулся?! — Ирма рывком схватила его за отворот тулупа, уставившись в упор своим изуродованным лицом. В её глазах вспыхнул дикий, панический страх. — Это верная смерть, Комар! Ты не отмашешься!

— А я и не собираюсь — он мягко, но уверенно сдёрнул её руку со своей груди.

Его темные, почти чёрные глаза вдруг вспыхнули безумным, залихватским азартом. На губах заиграла дерзкая, отчаянная ухмылка.

— Я один раз уже сдох — тихим, но звенящим от стали голосом произнёс он. — И знаете что? Там, на том свете, абсолютно нечего бояться. Второго раза я точно не испугаюсь. Зато сегодня уйдём с музыкой!

— Комар, нет… Пожалуйста… — Ирма задрожала всем телом. Фиолетовые жилы на её шее запульсировали.

Эта суровая, непробиваемая валькирия, пережившая конец света, сейчас стояла и дрожала, как девчонка. Она не хотела снова терять его. Не хотела отдавать своего напарника, брата по оружию, который однажды уже вернулся из мёртвых.

Но Комар лишь крепко обнял её за плечи, на мгновение прижав к себе, затем хлопнул Матвея по плечу:

— Живите. И закройте эту проклятую дыру.

Комар выскочил на открытый снег.

— ЭЙ, УРОДЫ! — взревел он во всё горло, вскидывая автомат. — КТО ХОЧЕТ ПОВЕСЕЛИТЬСЯ?! ПОДАВИТЕСЬ, СУКИ!

То, что началось дальше, было не просто боем — это была безумная, грандиозная пляска смерти.

Сторожевые мутанты взвыли и сорвались с цепей. Недолюди зацепляли топоры и с диким лаем бросились на одинокую фигуру. Комар нажал на курок. Огненная очередь автомата буквально разрезала первых трех мутантов пополам. Когда кончилась обойма, он швырнул автомат в морду набегающему гиганту, выхватил два тяжелых тесака и, работая своими титановыми ногами на запредельной скорости, превратился в смертоносный вихрь!

Он хохотал, кромсал, крутился, всаживал сталь в глотки, дробил челюсти своим титановым коленом. С неба, привлечённые сигналом, уже со свистом падали гигантские мутанты, но Комар встретил их с размаху, подорвав на своём поясе гранату прямо в центре беснующейся толпы!

Огненный взрыв осветил белоснежные руины, похоронив под собой десяток тварей и Великого Человека, который ушёл как истинный герой, подарив миру его последний шанс.

— БЕГОМ! — задыхаясь от рвущей душу боли, рявкнула Ирма.

Воспользовавшись тем, что вся охрана и твари ринулись на шум взрыва, троица совершила сумасшедший бросок через сугробы.

Матвей буквально на себе тащил Степаныча. Они подскочили к грузовику, и парень с ходу откинул промёрзший настил. Под ним действительно чернел тяжелый, покрытый инеем аварийный люк!

Но у самого входа их ждали. Два оставшихся мускулистых недочеловека с голыми торсами и огромными клыками разворачивались на хруст снега, вскидывая тяжелые арматурные дубины.

— Назад! — злым, диким, исполненным нечеловеческой ярости и горя голосом выкрикнула Ирма.

Она не стала тратить время на финты. Потеря Комара выжгла в ней всё, кроме чистой, концентрированной ненависти. Воительница взмыла в воздух. Её тесак выписал в морозном воздухе сплошную фиолетовую дугу.

В один взмах тяжелое лезвие снесло голову первому гиганту вместе с его арматурным обрубком.

Не успела туша завалиться на снег, как Ирма с разворота, вторым мгновенным движением, всадила клинок прямо в незащищённую горловину второго мутанта, проворачивая сталь и раскраивая его грудную клетку до самого пояса!

Кровь фонтаном брызнула на белый снег, моментально замерзая на лету.

Она тяжело, с хрипом дышала, сжимая дымящийся от горячей крови тесак. Её стальная челюсть судорожно сжималась.

— Открывай… — тихо, опустошённо произнесла она. — Скорей.

Матвей с силой рванула на себя поворотный штурвал люка. С промороженным скрежетом металл поддался. За стальной дверью аварийного люка их встретил тёмный, давящий на уши тоннель. Всё тот же пронизывающий до костей холод, пропитавший бетон насквозь. Единственным плюсом было то, что колючий снег больше не забивал глаза и ветер перестал рвать одежду.

Потратив последние силы, они на карачках преодолели узкий лаз и вылезли через развороченный вентиляционный короб прямо в помещение некогда офисного кабинета.

Степаныч, обессилевший от тяжести своего костюма, со скрежетом и грохотом завалился набок, раскидав промёрзшие остатки какого-то письменного стола.

— Ох, матушка моя… — закряхтел старик из-под шлема, беспомощно дёргая ногами в громоздких щитках. — Поднимите тушу-то! На спину лег — и всё, как черепаха!

Матвей с Ирмой, подхватили деда под мышки и поставили на ноги.

Они двинулись дальше по мрачным, заброшенным коридорам. По мере продвижения вглубь аномальный мороз, как ни странно, начал слегка отступать. Воздух всё ещё оставался ледяным, но уже не сжигал лёгкие. Матвей и Ирма сдёрнули свои дыхательные маски, а Степаныч с облегчённым вздохом расстегнул уплотнители и откинул верхнюю часть скафандра назад, вытирая лоб.

Но чем ближе они подходили, тем страннее становилась окружающая реальность. Медленно бетонные стены, покрытые инеем, начали дрожать. Пространство шло плотной, искажающей картинку рябью — будто они смотрели на коридор через толщу вибрирующей воды. Волна за волной, стены пускали судорожные импульсы, а из глубины залы выхлёстывал ослепительный, неземной свет.

Они вышли из коридора — и замерли.

Прямо в центре залы бушевала ОНА.

Это не была просто дыра в стене. Вратам не принадлежало ничего человеческого. Пространство здесь разродилось колоссальной, нестабильной аномалией: гигантский, пульсирующий нарыв из темно-фиолетовой, густой материи, который непрерывно менял свою форму. Внутренности этой аномалии выжжены были слепящими белыми всполохами чистой, разрывающей физику энергии. Они трещали, точно молнии в грозовом облаке. От разрыва вело невыносимой потусторонней мощью.

Степаныч, уставившись на это безумие, буквально офигел на ходу:

— Господи помилуй… Что ж наделали-то…

Вдруг из вибрирующей фиолетовой дымки на нижнем ярусе залы высыпала целая орава тех самых «недолюдей» — мускулистых, голых по пояс уродцев с клыками. Они выстроились полукругом, опустив головы.

А затем неспешно вышли четверо.

Впереди шла Маришка. На ней было длинное, белоснежное, абсолютно чистое платье, которое развевалось без всякого ветра. Её лицо казалось прекрасным, но глаза… злые, бездонные глаза Маришки изнутри искрились клубящимся тёмным туманом.

Рядом с ней стоял высокий, невероятно статный мужчина в идеальном белом костюме.

А чуть позади застыли ещё двое — мужчина и женщина. Они смотрели на пришельцев абсолютно молча, с мёртвым, кукольным равнодушием Высших.

Степаныч всплеснул руками, его пальцы мелкой дрожью указали на мужчину в белом. Голос старика сорвался на сиплый, едва слышный хрип:

— Ар… Аркаша?..

Это был Аркадий Воронецкий. Тот самый ученый-физик и руководитель проекта в «Ангарске-17». За все эти годы он не постарел ни на единый день. Наоборот: он выглядел моложе и лучше.

Маришка медленно подняла голову к балкону. Её тёмный взгляд скользнул по металлическим скобам Ирмы и зацепился за рыжеволосого статного парня с высоким узлом на макушке.

— О-о-о… — пропела она. Её голос прозвучал одновременно в ушах и прямо внутри их черепов. — Какая встреча. Штурмовая собачка Ирма еще коптит небо? А этот рыжий мальчик… Неужели племянничек?

Высшая сделала шаг вперёд, и её злые глаза блеснули тьмой:

— Надо же, как похож. Те же карие глаза Костеньки, тот же упрямый подбородок сестрицы. Знаешь,  а ведь твоя мамочка очень долго визжала, когда я выпускала из неё кишки. А твой папаша… Костя так трогательно пытался закрыть тебя своим телом. Я ломала ему ребра одно за другим. Какие они были жалкими в своей «человечности».

Фиолетовые жилы на шее Ирмы надулись так, что едва не рвали кожу. Она сжала рукоять тесака с такой силой, что титановые суставы захрустели.

Аркадий тем временем даже не взглянул на Матвея или Ирму. Его спокойный, отстраненный взгляд скользнул по Степанычу.

— Здравствуй, Леша, — мягко, с лёгкой барской вальяжностью произнёс Аркаша. – Я же говорил, что мир будет другим.

— Ты… ты чудовище, Аркашка! — закричал старик, и слезы брызнули из его глаз. — Верочка из-за тебя из окна выбросилась! Ты весь этот ужас сотворил!

— Вера была слабой, — холодно отрезал демон. — Она не смогла принять подарок Изнанки. А мы — смогли. Мы стали богами этого мира.

Маришка жестоко, хищно ухмыльнулась, делая пасс рукой в сторону:

— Убейте их. Но пацана оставьте мне… Я хочу посмотреть, как вытекает та же кровь, что была у его мамочки.

Матвей и Ирма мгновенно встали в стойку, зажав Степаныча между собой спина к спине. Для старика в его тяжёлом скафандре они стали нерушимым щитом.

Завязался отчаянный, кровавый бой — последняя битва, от которой зависела судьба всего умирающего мира.

Ирма работала как безумная: её тесак превратился в сплошной вихрь, снося головы и конечности набегающим «недолюдям». Матвей, нанося удар за ударом ножом, двигался со сверхчеловеческой скоростью. Мутанты падали на промёрзший пол, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, заливая всё вокруг вонючей темно-фиолетовой жижей.

Но тут в бой вступили двое Высших, стоявшие за спинами Маришки и Аркадия.

Мужчина и женщина со стальными, равнодушными лицами двигались быстро, словно тени. Ирма приняла их сокрушительный удар на себя. Слышен был тошнотворный хруст — один из Высших пробил её укреплённую грудную клетку, а вторая сломала титановую челюсть.

Валькирия, истекая фиолетовой кровью, зашаталась. Падая на колени, Ирма подняла остекленевшие глаза на Матвея и прошептала губами, сочившимися кровью:

— Живи…

— ИРМА, НЕТ! — истошно закричал Матвей, бросаясь к ней через трупы.

Но добежать он не успел. Из неоткуда вынырнула Маришка. С хищным оскалом она схватила парня за ворот тулупа и с нечеловеческой силой швырнула его прямо к пульсирующему очагу Великого Разлома.

Когда Матвей влетел в дыру, фиолетовое ядро не просто обдало его энергией — оно рвануло прямо у него внутри.

Связь с демоном в голове, собственная полукровная природа и аномальная частота сошлись в резонанс. Парня подбросило в воздух, и сокрушительная волна силы прожгла каждую его жилу. Это была не просто магия — это была дикая, концентрированная мощь Изнанки.

Его разумом попытался овладеть дикий, первобытный хаос. Перед глазами Матвея всё вспыхнуло кровью:

— Отдайся нам, мальчик! — загремела тьма в его черепе. — Ты станешь новым Богом! Ты создашь новый мир!

Виски парня разрывались. На мгновение его глаза стали полностью фиолетовыми, а лицо исказилось такой же бешеной, оскаленной рожей, как у мутантов. Он едва не потерял себя. Но сквозь адский шторм в голове вдруг пробился светлый образ родителей и уверенный, тёплый голос: «Держись, сынок. Ты — человек».

Матвей сжал зубы до хруста, рыком выбил из головы чары Изнанки и удержал контроль, хотя фиолетовые молнии продолжали плясать по его коже.

— Не выйдет, твари… — прохрипел он.

Аркадий, осознав, что пацан не сгорел, а поглотил энергию Разлома, нахмурился. Его баринская вальяжность слетела вмиг.

— Жалкая сявка! — рявкнул Высший и вскинул руки.

Пространство перед Матвеем мгновенно свернулось в узлы. Аркадий начал ломать физику: пол под ногами юноши превратился в дыбом стоящие лезвия бетона, а гравитация резко увеличилась в десять раз, прижимая Матвея к полу. Из воздуха соткались душные иллюзии: Костя и Яна, покрытые инеем и фиолетовой гнилью, потянули к Матвею руки с немым укором: «Зачем ты бросил нас, сын?..»

— Это не они! — зарычал Матвей.

Он сделал шаг вопреки давящей гравитации. С его рук вырвались толстые фиолетовые щупальца, которые со скрежетом разнесли пространственные блоки Аркадия и развеяли фантомы в пыль. Высший попытался поставить ментальный щит, но Матвей буквально пробил его насквозь. Парень сократил дистанцию, наотмашь врезал демону в челюсть, вышибая зубы, а затем схватил его за горло и с силой вбил затылком в бетонную стену.

Стена пошла трещинами. Аркадий захрипел, его бессмертие дало сбой, и он забился в конвульсиях, теряя силы.

— Маришка! — выдавил из себя Аркаша.

И Маришка ударила. Не со спины — она выскочила из фиолетового тумана как истинная тварь, быстрая и беспощадная.

Её пальцы превратились в длинные, костяные лезвия. С яростным ревом она всадила эти когти Матвею прямо в плечо и бок, заставляя его отшатнуться! Горячая, перемешанная с фиолетовым светом кровь брызнула на её белое платье.

— Ха-ха-ха! Какой чувствительный! — заголосила Маришка, уворачиваясь от смертельного удара его щупальца. Она двигалась с невероятной скоростью, оставляя на теле Матвея новые и новые рваные раны. – Еще один родственничек! Ха-Ха!

Каждое слово было ядом, нацеленным в самую душу. В её злых глазах клубилась непроглядная тьма. Маришка подсекла Матвея, сбила его на пол и, оседлав грудь, занесла костяное лезвие прямо над его сердцем.

— Ты сдохнешь здесь, рыжий ублюдок! Ваша семейка всегда была мусором!

Матвей сплюнул кровь прямо ей в лицо.

Боль от ран и яд её слов не сломали его — они превратились в чистую, ледяную ярость. Парень перехватил её костяные когти левой рукой, игнорируя то, как лезвия въедаются в его собственную ладонь.

— Моя семья… подарила мне жизнь, — выдохнул Матвей.

Его глаза на секунду стали абсолютно человеческими, карими — точно такими же, как у улыбчивого Кости.

— А ты — просто бешеный паразит!

С этими словами Матвей резко изменил взгляд, его глаза вновь залило ядовито-фиолетовым пламенем, и из его груди с оглушительным хрустом вырвались потоки энергии, которую он вобрал в Разломе! Они насквозь пробили грудную клетку и живот Маришки, пригвождая её к полу.

— А-а-а-а-а-а! — заверещала Маришка диким, тонким голосом.

Фиолетовая волна Изнанки, идущая от Матвея, начала выжигать её сущность изнутри, не давая тканям срастаться. Парень медленно поднялся, вырвал из своей руки её когти и с разворота впечатал тяжелый ботинок прямо в ее оскаленную челюсть, окончательно размозжив ей кости.

Маришка осталась лежать на полу — израненная, неспособная двигаться, тщетно пытающаяся собрать распахивающиеся куски плоти, в то время как отползающий Аркадий скулил, как битая собака.

Матвей, тяжело дыша, весь покрытый ранами и горячей кровью, шагал тяжелой поступью, повернулся к пульсирующему очагу.

У него не оставалось сил. Каждая жила горела от перегрузки. Но он достал тетрадь Верочки и поднял окровавленную руку к Великому Разлому.

Его голос зазвучал не громко, но он разнесся сразу в двух мирах:

— Эго клаудам виам! Терра респират! Что вырвано из бытия — вернётся в ничто! Памятью живых и кровью мёртвых — ЗАКРЫВАЙСЯ!

При первых же словах заговора пространство вокруг завязалось в безумный узел. Земля под ногами завибрировала. Стены начали распадаться на отдельные атомы, идя гигантскими прозрачными волнами, словно мир вокруг превратился в жидкое стекло.

Еще живая Маришка, корчась в собственной фиолетовой крови на полу, забилась в судорогах и заорала от невыносимой боли. Очнувшийся на мгновение Аркадий, чья горловина хрипела сломанными хрящами, тоже выл отчаянно и страшно — сила Изнанки, питавшая их бессмертие, с мясом вырывалась из их тел назад.

Материя рвалась по швам. Небо над разрушенным куполом закрутилось в гигантскую воронку.

Матвей сжал кулак и на пределе человеческих сил выкрикнул последнее слово заклятия:

— ИСЧЕЗНИ!

В ту же секунду из центра, пробивая промёрзшие перекрытия и уходя высоко в свинцовые тучи, вырвался колоссальный, ослепительный столб фиолетово-белой энергии! Он прошил пространство до самого космоса. А затем… гигантский столб резко, с оглушительным вакуумным хлопком, схлопнулся в одну крошечную, невидимую точку — и испарился.

Наступила звенящая, оглушающая тишина.

Великий Разлом исчез. Врата запечатались навсегда.

— Ирма! — задыхаясь, Матвей пал на колени и бросился к окровавленной воительнице.

Ирма была ещё жива, но из её израненной груди вырывался лишь тяжелый, сдавленный хрип. Фиолетовые жилы на её шее бледнели, теряя свой потусторонний свет.

Лежа на промёрзших обломках, она медленно повернула голову к пробитому потолку. И вдруг её остекленевшие глаза широко раскрылись.

Свинцовые, тяжелые тучи Изнанки, годами закрывавшие землю, начали стремительно расходиться. И сквозь дыру в небе на полуразрушенный бункер упали первые — золотые, слепящие и невероятно тёплые — лучи настоящего солнца.

На иссечённом металлом и шрамами лице Ирмы проступили слезы. Они текли по её щекам.

— У нас… получилось, Матвейка… — едва слышно, едва вибрируя перебитой гортанью, прошептала она. — Все… было не зря…

Бывший киборг замолчала на секунду, впитывая подставленной щекой забытое тепло солнца, и с тихой, светлой улыбкой добавила:

— Я так давно… не видела солнце…

Ирма замерла. Напряжение покинуло её тело, ее поврежденная титановая челюсть окончательно отвалилась, и глаза навеки остекленели, отражая чистое голубое небо.

— Нет… Нет, нет, нет! Ирма! Пожалуйста, проснись! — Матвей уткнулся лицом в её тулуп и зарыдал.

Это был не детский плач — это был страшный, дикий, рвущий душу волчий вой. Парень вытирал слезы с лица и завывал во весь голос, сотрясаясь в рыданиях. Ирма стала ему настоящей матерью. Она вытащила его из-под завалов, она научила его выживать, держать нож и быть сильным. Она воспитывала его, ругала, берегла и гордилась им. Она была всем его миром.

Степаныч, тяжело дыша, подошёл сзади. Старик тяжело опустился на колени рядом с телом Ирмы. Из его глаз тоже безудержно текли слезы. Он гладил Матвея по рыжим волосам и судорожно вытирал мокрое от горя лицо.

— Плачь, внучек… плачь, — тихо, содрогаясь всем телом, произнёс Степаныч. – Она заслужила покой.

Старик посмотрел на чистое, сияющее солнце над их головами, а затем на мёртвую валькирию, отдавшей последний долг этому миру.

— Но н                                                           Высшие.

               ПРЕДИСТОРИЯ. ХРОНИКИ ПАДЕНИЯ.

Мир, который мы знали, не умер за один день. Он рушился медленно, шаг за шагом, пока ученые в белых халатах увлеченно крутили ручки на пультах управления, не понимая, что роют могилу всему человечеству.

Сибирский узел. 2019 год.

Всё началось в закрытом научном городке «Ангарск-17», глубоко под вечной мерзлотой Восточной Сибири. Официально там разрабатывали новые методы сверхглубокого бурения и искали альтернативные источники энергии. Неофициально — международная группа ученых, финансируемая влиятельными военными и богатыми фанатиками, наткнулась на странную геомагнитную аномалию. На глубине двенадцати километров приборы зафиксировали пустоту, из которой исходили упорядоченные, высокочастотные сигналы.

Руководитель проекта, доктор физико-математических наук Аркадий Воронецкий, был одержим идеей, что они нашли «чистую энергию вселенной». На самом деле они нашли…

Осенью 2019 года была запущена квантово-гравитационная установка «Прокол». Ученые направили мощнейший пучок плазмы вглубь аномалии, пытаясь разорвать ткань пространства и посмотреть, что находится на той стороне. Они думали, что открывают дверь в новый технологический уклад… Они ошибались.

Пространство между мирами — это не пустая стена. Это живая, плотная мембрана, сдерживающая то, что старше самой нашей галактики. Ткань лопнула.

Сквозь образовавшуюся микротрещину в наш мир заглянули Высшие — древние, чистые энергетические сущности, мыслящие категориями абсолютного голода и разрушения. У них не было материальных тел, но была воля, способная переписывать законы физики. Первыми их жертвами стали сами ученые. Высшие не убивали их плоть — они поглощали их разум, волю и надежду, превращая докторов наук в первых, абсолютно покорных проводников своей воли. Лаборатория замолчала, но «Прокол» продолжал работать, расширяя трещину с каждым часом.

Разлом и Изнанка: Анатомия Катастрофы.

К 2021 году трещина под Сибирью превратилась в Великий Разлом. Земля буквально лопнула, образовав гигантские тектонические трещины, которые змеями поползли по всему континенту.

Из этих черных, пульсирующих фиолетовым светом глубин в наш мир хлынула Изнанка или «Эфир Разлома».

Что такое Изнанка? Это иная реальность, которая начала накладываться на наш мир, как трафарет. Она меняла всё, чего касалась. Обычная радиация смешалась с ментальной гнилью Высших. Физические законы начали сходить с ума: в зонах Изнанки гравитация могла меняться, время шло вспять, а электроника выгорала за секунды.

Великое похолодание.

Вместе с Изнанкой на Землю пришел космический, абсолютный холод. Извергающийся из Разломов фиолетовый газ блокировал солнечные лучи, создавая эффект вечной ядерной зимы. Энергия Высших питалась теплом: они высасывали кинетическую энергию городов, тепло человеческих тел и саму жизнь из земли, превращая процветающие мегаполисы в обледенелые кладбища.

Города замерзали в одночасье. Отопительные системы лопались, электростанции вставали, и люди, оставшись без связи и тепла, гибли миллионами. На замерзших улицах, среди брошенных машин, уже хозяйничали твари Изнанки. Мир, казавшийся таким крепким, рухнул всего за пару лет.

Начало пути. 2021 год.

Когда правительство окончательно потеряло контроль, а регулярная армия была практически уничтожена в первых боях у Разломов, был объявлен тотальный сбор добровольцев. Формировались новые, смертные отряды — Штурмовые Корпуса.

Яна сидела на кухне их старой квартиры. Отопление уже отключили, в углу слабо чадила керосинка. На столе лежала повестка из военкомата — сухой, серый листок бумаги со штампом.

Она не боялась. С самого детства Яна росла парнем в юбке: секция легкой атлетики, затем тяжелые тренировки по кроссфиту и рукопашному бою. Тренеры прочили ей олимпийское будущее, отмечая её невероятную выносливость и жесткий, непробиваемый характер. Когда другие девчонки бегали на свидания, Яна наматывала километры по стадиону и училась держать удар.

Девушка посмотрела на Маришку, которая спала на диване, укрытая тремя одеялами. Маленькая, рыжая, беззащитная.

— Кто, если не я? — тихо сказала Яна самой себе.

Она собрала свой спортивный рюкзак. Спальный мешок, крепкие ботинки, нож и сменная одежда. На следующий день Яна уже стояла в строю добровольцев Штурмового Корпуса «Авангард». Уверенная шла туда, веря, что её сила и спорт помогут защитить Маришку и закрыть этот чертов Разлом.

Наши дни.

Снег в Мертвой Зоне никогда не был белым. Он падал на развалины серой, жирной взвесью, пахнущей серой и тухлой кровью.

Яна поправила капюшон старой армейской парки и покрепче перехватила ремень автомата. Одиночкам в этих широтах долго не жили, но у нее не было выбора. С тех пор как Великий Разлом вывернул наизнанку не только землю, но и само пространство, человечество быстро скатилось на дно пищевой цепочки.

Правая сторона её лица ныла к непогоде. Глубокий, уродливый шрам — память о встрече с «шептуном» три года назад — стягивал кожу у губы, превращая любую попытку улыбнуться в кривую, хищную гримасу. Но страшнее был левый глаз. Он полностью выцвел, налившись туманной белизной. Люди в бункерах крестились и хватались за стволы, едва завидев её.

Из-за обледенелых скелетов пятиэтажек донесся утробный, вибрирующий вой. Так выли Твари — мутанты первого поколения, бывшие когда-то людьми, пока радиация и споры Черного Гриба не переплавили их плоть в хитин и когти.

Яна скользнула за полуразрушенную кирпичную стену, затаив дыхание. Из серой пелены метели показался силуэт. Тварь двигалась на четырех суставчатых конечностях, неестественно выгибая позвоночник. Вместо головы у неё был раздутый кожистый мешок, утыканный шевелящимися усами-радарами. Она ловила запахи.

Обычный человек сейчас бы молился, чтобы ветер не дунул в сторону чудовища. Но Яна закрыла здоровый правый глаз.

Мир тут же переменился. Исчезли серые стены и грязный снег. Её левый, белесый глаз увидел Изнанку — пульсирующее фиолетовое марево, пропитавшее мертвый город. Вокруг мутанта вился рой мелких, злобных сущностей, похожих на черных бесформенных паразитов. Это были бесы Разлома — те, кто направлял голодную плоть твари.

Девушка резко выдохнула, открыла оба глаза и выскочила из-за укрытия.

Мутант среагировал мгновенно — с его мертвой пасти сорвался оглушительный визг, и он метнулся к ней, взрывая лапами ледяной наст. Скорость была бешеной, но Яна уже знала его траекторию. Шрам на лице обожгло знакомым, потусторонним жаром.

Она не стала тратить патроны — звук выстрела привлек бы стаю. Вместо этого выхватила длинный, зазубренный тесак. В момент, когда Тварь прыгнула, собираясь подмять девушку под себя, Яна сделала тот самый шаг влево. Лапа мутанта подкосилась именно там, где Белый глаз видел старый надрыв.

Чудовище рухнуло, проехав по снегу, и Яна с размаху вогнала тесак глубоко в основание пульсирующего мешка-головы. В лицо брызнула горячая, вонючая черная жижа. Тварь задергалась в агонии, скребя когтями по асфальту, и затихла.

Она тяжело дышала, вытирая лицо рукавом. Мелкие фиолетовые искры, которые видел только её левый глаз, медленно отделялись от трупа мутанта и впитывались в её собственную кожу.

— Твою мать… — прохрипела она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

«Иди к реке. Там свежее мясо. Туда идут люди из Седьмого бункера» — отозвался шепот в мозгу, заставив её левый зрачок на секунду сузиться в вертикальную щель.

Яна сплюнула кровь на серый снег, подняла автомат и пошла дальше в глубь разрушенного города. Доверять демону в своей голове было безумием, но в этом мире выживали только те, у кого безумие было на их стороне.

До реки девушка так и не дошла. Зона не любила, когда всё шло по плану, и в этот раз она швырнула девушку в обход — через Проклятые Болота. Жирная, незамерзающая даже в ядерную зиму топь дышала удушливым мазутом. Снег здесь таял, едва касаясь черной жижи, из которой торчали коряги, похожие на скрюченные пальцы мертвецов.

Голос в голове помалкивал, но левый, слепой глаз Яны бешено пульсировал. Фиолетовое марево Изнанки здесь было настолько плотным, что ослепляло.

— Сука, куда ты меня завел? — тихо выругалась она, прощупывая стволом автомата кочку перед собой.

Ответом ей стал странный звук. Не рык, не вой, а глухой, ритмичный плеск воды. Будто кто-то медленно шёл сквозь топь, не пытаясь скрываться. А следом за этим звуком пришел запах — едкий, могильный, запах болотного ила и разлагающихся водорослей.

Яна замерла на узком бетонном обломке, вскидывая автомат.

Из густого серого тумана, клубившегося над водой, начали проступать тусклые желтые огни. Они покачивались в воздухе, словно старые керосиновые лампы, подвешенные к невидимым ветвям. Но деревьев там не было. Огни плыли сами по себе, выхватывая из темноты силуэт.

Вода расступилась.

Перед ней стояла женщина. Точнее, то, что когда-то было женщиной. Её тело, облепленное кусками рваного грязного савана, казалось сотканным из речного ила и мертвой плоти. Из спутанных волос, похожих на змей, торчали сухие ветки и гнилой мох.

Но страшнее всего были её глаза. Они горели ровным, ядовито-оранжевым огнем — без зрачков, без белков, два куска раскаленного янтаря, прорезающие болотную мглу. У неё на поясе, завернутый в грязные тряпки, висел уродливый, сморщенный зародыш — мутировавший выкидыш Зоны, который тихо, едва слышно поскуливал.

— Назад… — выдохнула Яна, чувствуя, как пальцы на спусковом крючке каменеют от ужаса.

Оранжевые глаза Хозяйки Топи уставились прямо на неё. Тварь медленно подняла костлявую, почерневшую от грязи руку. Вода вокруг её бедер закипела. Из трясины начали подниматься бледные, раздутые тела утопленников — «подснежники», которых болото хранило годами.

В ту же секунду левый глаз Яны взорвался адской болью. Демон внутри неё забился в ярости. Он почуял чужака. Чужака, который не принадлежал Разлому, а был порождением самой измененной Земли.

Хозяйка Топи сделала шаг вперед. Лампы вокруг неё вспыхнули ярче, выжигая Изнанку. Утопленники, повинуясь её воле, поползли к бетонному обломку, на котором стояла жертва, перебирая склизкими пальцами.

Яна поняла, что до Седьмого бункера и их запасов она сегодня не доберется. У неё остался один рожок с разрывными патронами, тесак и взбесившийся демон в голове, который готов был разорвать её изнутри, лишь бы уничтожить болотную ведьму.

— Ну давай, сука болотная, — прорычала девушка сквозь зубы, снимая автомат с предохранителя. — Посмотрим, чей бог сильнее.

Первая же очередь разрывных ушла в грудь болотной ведьмы, но пули лишь с глухим стуком увязли в толще векового ила и мертвого наста, которыми обросла её плоть. Тварь даже не пошатнулась. Одним мощным рывком она преодолела разделявшее их расстояние и обрушилась на Яну.

Бетонный обломок ушел из-под ног. Девушка с головой рухнула в ледяную, мазутную жижу. Автомат выбило из рук, и он мгновенно утонул в трясине.

Вокруг нее тут же зашевелились бледные, раздутые трупы утопленников. Холодные, склизкие пальцы хватали её за куртку, за волосы, пытаясь утащить на самое дно. Яна захлебывалась, выплевывала тухлую воду и бешено орудовала тесаком, отрубая чужие конечности. Но Хозяйка Топи уже навалилась сверху. Её почерневшие пальцы мертвой хваткой вцепились в горло, а оранжевые глаза-уголья горели прямо перед лицом.

Яна била её ножом в живот, в шею, в грудь — лезвие входило, как в сырую глину, не причиняя ведьме никакого вреда. Силы стремительно уходили. Кислород в легких кончался.

«Младенец! Режь младенца! Вся её сила в нем, они связаны одной гнилой пуповиной!» — истошно взвыл демон в голове, выжигая остатки разума, фиолетовой вспышкой боли.

Ведьма прижала добычу ко дну, болотная жижа уже заливалась в рот. Терять было нечего. Собрав последние силы, Яна перестала бить тварь в грудь. Вместо этого она рванулась вбок и, извернувшись, полоснула тесаком по кожаному ремню на пояснице ведьмы, на котором держался грязный сверток.

Лезвие с треском перерезало сухожилие. Смотанный в тряпки мешок со сморщенным, пищащим уродцем соскользнул в руку девушки. Не раздумывая ни секунды, она перехватила его и со всей силы швырнула далеко в туман, в самую глубь черного болота.

Раздался глухой всплеск.

В ту же секунду хватка на горле ослабла. Хозяйка Топи издала такой жуткий, раздирающий душу рев, что у Яны из ушей хлынула кровь. Оранжевые огни ламп вокруг бешено замигали. Ведьма больше не смотрела на свою жертву. Завывая, как раненый зверь, она развернулась и на четвереньках, взрывая болотную грязь, бросилась туда, где в темноте пищал её выброшенный детеныш. Утопленники вокруг обмякли и безжизненно поплыли по течению.

Яна с трудом выползла на полузатопленную корягу, кашляя и выплевывая черную воду. Всё её тело горело от ушибов, шрам на лице кровоточил.

«Зачем?!» — орал демон в её разуме, содрогаясь от непонимания и злости. — «Ты могла добить её, пока она была слаба! Почему ты не убила этого уродца?! Вы, люди, куски слабого мяса!»

Она тяжело привалилась спиной к гнилому стволу, вытирая рукавом грязь со здорового глаза. Кое-как зажав рану на лице, она хрипло, сквозь боль, ответила в пустоту:

— Она… просто хотела накормить своего малыша. Как и любая другая мать в Седьмом бункере или на поверхности. А я для нее — всего лишь кусок свежего мяса. Это не злость, демон. Голод и радиация сделали из нее монстра, но внутри она осталась матерью.

Демон в голове на мгновение затих, переваривая её слова.

Яна шла, едва переставляя чужие, налитые свинцом ноги. Болотная грязь на куртке засыхала, превращаясь в жесткую корку, которая ломалась при каждом шаге. Проклятые Болота остались позади, уступив место ржавой, занесенной грязным снегом железной дороге.

Рельсы вели прямо в зев заброшенного пригородного узла. Атмосфера давила на плечи мертвой, звенящей тяжестью. Вокруг застыли составы — огромные, обглоданные ржавчиной гусеницы мертвой цивилизации. Снег тихо шуршал, падая на дырявые крыши вагонов. Время от времени старые конструкции стонали от ветра, и этот звук походил на далекий плач.

Правый глаз слезился от холода, а левый, Белый, бешено дергался. Фиолетовые нити Изнанки оплетали рельсы, словно высоковольтные провода, уходящие куда-то в темноту вокзала.

«Впереди чужой дух», — подал голос демон, заставив Яну мгновенно подобраться.

Она сошла с путей, бесшумно ступая по обледенелым шпалам, и укрылась за обломком бетонной платформы. Чуть дальше, в полуразрушенном кирпичном здании бывшей диспетчерской, сквозь разбитые окна пробивался слабый, дрожащий свет костра. Пахло дымом и.. жареным мясом. Настоящим, не тухлым. В Зоне такой запах был лучшей приманкой для убийц.

Яна взвела курок уцелевшего пистолета (автомат остался на дне болота) и тенью скользнула в проем выбитой двери.

— Руки так, чтобы я видела, сука! Иначе мозги, нахуй, по стенам размажу, — хрипло и жестко скомандовала она, целясь в силуэт у огня.

Мужчина среагировал со скоростью атакующей кобры. В его руке мгновенно оказался укороченный автомат, ствол которого уставился точно Яне между глаз. Они застыли друг против друга. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Любое лишнее движение — и оба превратятся в решето.

— Своя, — коротко бросил мужчина. Голос был спокойным, ровным, без капли страха. — Мутанты матом не ругаются. Да и шрамы у них другие.

Яна быстро окинула его взглядом. На нем была потрепанная, но качественная броня спецотряда, тяжелые армейские берцы и сумка, забитая магазинами. Лицо суровое, обветренное, на щеке трехдневная щетина. Обычный пёс войны из выживших регулярных частей.

— Андрей, — представился он, медленно, демонстративно плавно опуская ствол автомата к полу. — Из третьей разведроты…был… пока рота не превратилась в фарш. Теперь сам по себе.

Девушка выждала пару секунд, чувствуя, как бешено колотится сердце, и тоже опустила пистолет.

-Яна.

— Садись к огню, Яна. Ты выглядишь так, будто тебя черти через мясорубку прогнали. У меня тут консервы из старых запасов. Настоящая говядина, без радиации. Поделимся.

Она села на перевернутый ящик напротив него, протягивая онемевшие руки к теплу. Андрей вел себя как идеальный попутчик: налил ей горячей воды из армейского котелка, протянул кусок разогретого мяса. Он рассказывал стандартные байки бродяги — про заваленные бункеры, про дефицит патронов, про то, как пробирался сюда с запада.

Яна ела, но её Белый глаз не закрывался ни на секунду. И то, что она видела Изнанкой, заставляло волосы на затылке шевелиться.

Вокруг Андрея не было фиолетового марева Разлома. Но вокруг него не было и нормального человеческого тепла. Огонь костра, плескавшийся перед ним, странно преломлялся, будто натыкался на невидимый, ледяной барьер. Тени от его фигуры на стене жили своей жизнью — они не повторяли его движений, а застывали, скручиваясь в уродливые, многорукие узлы.

«Оно голодное… ОНО ОЧЕНЬ ГОЛОДНОЕ», — вдруг забился в панике демон в голове Яны. Такого ужаса от своего внутреннего паразита она не слышала даже на болотах. — «Уходи! Это не человек! Оно притворяется, оно носит его кожу как куртку!»

Андрей вдруг замолчал на полуслове. Его идеальная человеческая улыбка медленно угасла. Он посмотрел на гостью, и в глубине его зрачков на мгновение промелькнула абсолютная, космическая пустота, в которой не было ни капли человеческого.

— Что-то не так, Яна? — тихо спросил он, и в его голосе явственно послышался двойной, металлический отзвук. — Мясо не нравится?

Она изо всех сил сжала зубы, чтобы они не стучали. Сердце колотилось в самом горле, но она заставила себя сделать глубокий вдох. Переведя взгляд со своего левого, слепого глаза на правый, она постаралась придать лицу выражение крайней усталости.

— Да нет, Андрей, мясо отличное, — соврала девушка, закидывая в рот следующий кусок. Руки заметно дрожали, движения были резкими, рваными. — Просто…, замерзла так, что пальцы не слушаются. На болотах чуть на дно не ушла. Думала, всё, амба. Растрясло меня, короче.

Яна демонстративно поближе подвинулась к огню, кутаясь в куртку. Сейчас было важно одно — выиграть время. Холодная, голодная, с одним пистолетом против автомата, она далеко не убежит и бой не вывезет. Демон в её голове продолжал испуганно скулить, сжавшись в самый дальний угол её сознания, но она заставила его замолчать. Ей нужно было согреться и набраться сил.

Андрей молча наблюдал за ней. Его взгляд скользил по её лицу, задерживаясь на шраме и побелевшем глазу. Существо, скрывавшееся под человеческой кожей, выжидало.

Истинная причина, по которой этот древний ужас не разорвал Яну сразу, была проста и цинична. Ему не нужна была её плоть. То, что сидело внутри Андрея, питалось надеждой и жизненной силой, но не человеческой, а той, которую даровал Разлом. Древний паразит почуял демона внутри девушки. Для него этот демон был редчайшим деликатесом — концентрированной энергией Изнанки. Но чтобы поглотить его, Андрею нужно было сначала полностью сломать волю Яны, довести её до абсолютного отчаяния, заставить сдаться добровольно. Только тогда ментальный барьер рухнет, и он сможет высосать её досуха, оставив от девушки лишь пустую, безжизненную оболочку.

— Ну, отдыхай, Яна, — мягко, слишком мягко сказал парень, подбрасывая щепку в костер. — В Зоне торопиться нельзя. Силы тебе еще понадобятся.

Следующий час прошел в гнетущей тишине. Она жадно ела, чувствуя, как горячая жирная пища наконец-то возвращает телу энергию. Сухая одежда, которую Яна сняла с трупа мутанта до этого, окончательно высохла у огня. Мышцы постепенно расслаблялись, тепло разливалось по венам. Краем глаза девушка следила за Андреем. Тот сидел неподвижно, уставившись в пламя, словно погрузившись в транс. Его автомат укороченного типа лежал прямо у него на коленях.

«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове, когда Андрей на секунду отвернулся, прислушиваясь к какому-то шуму на улице.

Яна резко, с силой плеснула остатки кипятка из котелка прямо ему в лицо.

Мутант издал неестественный, утробный змеиный шип. Человеческая кожа на его щеках на мгновение треснула, обнажая скользкую черную чешую. Он инстинктивно схватился за лицо, и этого мгновения Яне хватило.

Она кошачьим рывком перемахнула через костер, намертво вцепилась в ремень его автомата и рванула на себя. Андрей попытался перехватить оружие, но Яна с размаху ударила его тяжелым армейским ботинком прямо в колено. Раздался сухой хруст. Существо внутри него взвыло от ярости, из разбитого сустава брызнула густая, похожая на деготь жидкость.

Яна забилась в самый дальний угол полузатопленного подвала старой сталинки. Сюда не долетал ветер, а тяжелые бетонные перекрытия надежно глушили звуки с улицы. Вжавшись спиной в сырую кирпичную кладку, она положила трофейный автомат на колени. Каждая мышца гудела от усталости, шрам на щеке стянуло коркой, а левый глаз тошнотворно пульсировал, медленно остывая после встречи с Андреем.

— Полчаса… только полчаса, — прохрипела она, закрывая глаза.

Сон пришел мгновенно — тяжелый, без сновидений, похожий на обморок. Демон в её голове тоже затих, укутавшись в её подсознание, словно испуганный зверь, зализывающий раны после столкновения с древним паразитом.

Когда Яна вздрогнула и открыла глаза, в подвальном окошке уже серели сумерки. Тело затекло, а при малейшем движении шрам отозвался острой, стреляющей болью. Инфекция. Болотная жижа сделала свое дело. Без антибиотиков и чистых бинтов через пару дней её сожрет банальное заражение крови, и никакая сила Разлома не спасет. Ей нужны были лекарства. И провизия в запас — те консервы, что она съела у костра, лишь ненадолго отсрочили голод.

Она проверила автомат. Магазин полный. Пистолет на поясе.

— Ну что, напарник, погнали на прогулку? — мысленно обратилась она к Белому глазу.

«Там… плохо…» — неохотно и тихо отозвался шепот в голове. — «Больница близко. Но там пахнет гнилым разумом. Старые хозяева не ушли».

Яна прекрасно знала, о чем он. В постапокалиптическом мире больницы, аптеки и крупные торговые центры были самыми проклятыми местами. В первые дни Разлома туда бежали тысячи людей в надежде на спасение. Там они и умирали — в панике, боли и отчаянии. Эта концентрированная человеческая агония послужила идеальной почвой для Изнанки. Теперь в стенах бывших лечебниц кишмя кишели не просто мясные мутанты, а самые хитрые демоны и мелкие, пронырливые бесы, которые питались остатками чужого разума и заманивали бродяг иллюзиями.

Выбравшись из подвала, беглянка пошла вдоль обледеневших фасадов. Город стоял мертвым, как кладбище титанов. Рельсы, по которым она бежала, остались позади, теперь её вели разбитые дороги, заваленные остовами сгоревших машин.

Минут через двадцать впереди показалось трехэтажное здание с полуразрушенной неоновой вывеской «АПТЕКА №4» и массивными дверями. Чуть дальше, в глубине больничного парка, чернели корпуса городской больницы.

Яна остановилась у раскидистого сухого тополя и прикрыла здоровый правый глаз, вглядываясь в Изнанку.

Матерь божья. Здание аптеки буквально светилось ядовитым фиолетово-черным цветом. Из разбитых окон, словно щупальца, медленно выползали и втягивались обратно тяжелые жгуты темной энергии. На крыше, едва различимые в тумане, копошились мелкие юркие тени — бесы-падальщики, караулившие добычу. А из глубины самого здания доносился едва слышный, гипнотический шепот, похожий на плач ребенка: «Мама… больно… помоги…»

— Дешевый трюк, — зло сплюнула она, открывая правый глаз и покрепче перехватывая автомат Андрея. — Нас этим не возьмешь.

Яна проверила, легко ли ходит затвор, и сделала шаг к разбитому крыльцу. Выбора у нее не было. Либо сдохнуть от гангрены в подвале, либо вырвать свое право на жизнь у тварей, засевших внутри.

Она рванула вперед, как спущенная пружина. Времени на долгие маневры не было — каждая секунда промедления кормила инфекцию в ее теле.

Двери аптеки встретили ее хрустом битого стекла. Тут же из темноты с визгом бросился мелкий бес, похожий на ободранную безволосую обезьяну с непомерно длинными когтями. Даже не вскинув автомат: резким, коротким ударом приклада она размозжила твари череп прямо в прыжке. Еще один урод, склизкий, облепленный гнилой больничной марлей, попытался перехватить её у самого прилавка. Воительница всадила ему короткую очередь из трофейного оружия прямо в грудь. Разрывные пули сделали свое дело — мутанта разорвало изнутри, забрызгав стены вонючей темной слизью.

Яна прорвалась внутрь. За рецептурным отделом царил абсолютный хаос. Стеллажи были вывернуты с мясом, на полу лежал метровый слой из разбитых ампул, перекрученных упаковок и чьих-то старых, иссохших костей.

— Блять, где же оно… — прорычала девушка, отбрасывая пинком пустые коробки.

Ее правый глаз бешено сканировал полки, а левый — Белый — видел, как над одной из уцелевших секций в дальнем углу фиолетовые нити Изнанки сгущаются в плотный узел. Туда.

Фурией начала она судорожно шарить по полкам, сбрасывая мусор. Руки тряслись, шрам на щеке горел так, будто к нему прижали раскаленное железо. И тут пальцы наткнулись на тяжелую, чудом уцелевшую пластиковую коробку с армейской маркировкой. Антибиотики широкого спектра. Настоящие, концентрированные. Чистый шприц-тюбик.

Бинго! Есть!

Но выход уже был заблокирован.

В дверном проеме, выламывая плечами остатки косяка, стоял ОН.

Это был огромный, трехметровый кошмар, в который превратился кто-то из главных врачей или пациентов этой лечебницы. Его туловище было раздутым, покрытым жуткими, пульсирующими волдырями, внутри которых копошилось что-то живое. Из его спины и боков росли дополнительные, уродливые костлявые конечности с тонкими, судорожно сжимающимися пальцами. Вместо человеческого лица у твари была разорванная до самой груди пасть, утыканная сотнями мелких, игольчатых зубов, из которой капала липкая, разъедающая пол слюна.

Урод издал оглушительный, вибрирующий рев, от которого с потолка аптеки посыпалась штукатурка.

«Хозяин гнезда…» — испуганно зашептал демон в голове Яны, и её левый глаз мгновенно застлало сплошной фиолетовой пеленой.

Не теряя ни секунды, она сорвала защитный колпачок, вогнала иглу прямо сквозь плотную ткань штанов в бедро и до упора вдавила поршень. Горькое, жгучее лекарство мгновенно ударило по венам. Почти сразу в голове немного прояснилось, а дикая пульсация в ране начала тупеть. Впопыхах схватила со стеллажа еще две спасительные дозы, сунула их в карман парки и развернулась, чтобы дать деру из этого проклятого места.

Тварь сделала шаг вперед, перебирая всеми своими уродливыми руками, и замахнулась огромной когтистой лапой, готовая размазать добычу по бетонному полу аптеки.

Лапа Хозяина гнезда обрушилась сверху с силой падающей бетонной плиты. Яна едва успела перекатиться в сторону: когти мутанта с корнем выдрали стальной прилавок, разбрасывая вокруг тучи пластиковых осколков и стеклянную крошку.

По залу тут же заметались мелкие бесы. Они облепили добычу со всех сторон, цепляясь за куртку, раздирая когтями ткань на плечах и пытаясь добраться до горла. Девушка задыхалась. Один из уродов вцепился ей прямо в раненую щеку, разрывая шрам. Боль была такой, что перед глазами всё поплыло. Яна хрипела, отчаянно стреляя вслепую из автомата. Разрывные пули кромсали обступившую её мелочь, но на место каждого убитого беса из темноты подвала вылезали двое новых.

А Хозяин гнезда уже нависал над ней. Тварь протянула свои дополнительные костлявые руки, намертво прижав жертву к полу. Из его гигантской зубастой пасти хлынула липкая, жгучая слюна, разъедающая воротник её парки. Последний глоток воздуха застрял в груди. Тварь медленно раскрывала зев, собираясь откусить девушке голову.

«Всё… это конец…» — безжизненно затих в голове испуганный демон. Глаза Яны закатились, она видела лишь пульсирующий фиолетовый туман Изнанки. Смерть была уже не просто рядом — она держала её за горло.

И вдруг бетонные стены аптеки содрогнулись от пронзительного, яростного воя. Это был чистый, первобытный боевой клич, от которого бесы брызнули в стороны, а сам Хозяин гнезда на секунду замер.

В разбитое окно аптеки, выбивая остатки рамы, ворвался вихрь.

Это была девушка, похожая на воинственное божество этого разрушенного мира. Её белые, как чистый наст, тяжелые дреды взлетали в такт резким движениям, а на лбу и щеках горели темные ритуальные татуировки. В её серых, абсолютно диких глазах не было ни капли страха — только концентрированная ярость.

Незнакомка двигалась с невероятной, неестественной скоростью. В её руках был зажат кастомный, сваренный из оружейного лома огнемет.

— Подавитесь, суки! — крикнула она, и из сопла оружия с ревом вырвалась струя жидкого пламени.

Яркий, нестерпимый огонь в секунду сожрал облепивших Яну бесов — они превращались в пепел прямо на лету, истошно визжа. Белокурая воительница крутанулась на месте, поливая огнем стены и отсекая новую волну мутантов.

Хозяин гнезда взревел и попытался переключиться на новую цель, но девушка с дредами уже летела прямо на него. Она до упора зажала гашетку огнемета, направив струю ревущего, белого пламени точно в разорванную пасть гиганта. Огонь за секунду выжег уродливые игольчатые зубы и разорвал пульсирующие волдыри на его груди. Тварь попятилась, качаясь из стороны в сторону и дико молотя всеми своими шестью руками по горящему воздуху.

Не теряя ни секунды, незнакомка закинула огнемет за спину, рванула раненую за шиворот, буквально отрывая её от пола, и взвалила на свое плечо.

— Дыши, рыжая! Уходим! — рявкнула она.

Перемахнув через горящие обломки стеллажей, она напролом вынеслась вместе с Яной сквозь разбитую витрину прямо на морозную улицу заброшенного города, оставляя позади полыхающее, визжащее логово монстров.

Холодный воздух Мертвой Зоны сменился удушливой гарью, а потом всё окончательно провалилось в темноту. Рыжая отключилась прямо на бегу, под размеренный шаг несущей её незнакомки.

Пришла в себя Яна рывком, судорожно глотая воздух. Тело не слушалось, но старая, ржавая пружинная кровать под ней противно скрипнула. Она попыталась дернуться, но руку тут же прошила острая боль. Шрам на щеке больше не горел адским огнем — его приятно холодила какая-то мазь, а сверху лежала тугая повязка. Всё тело от груди до бедер было аккуратно замотано чистыми, пахнущими антисептиком бинтами.

В углу полутемной комнаты, освещенной лишь масляной лампой, сгорбившись, сидел худой, седовласый мужчина. Он что-то сосредоточенно толок в ступке. Услышав скрип пружин, он отложил инструмент, вытер руки о грязный фартук и неторопливо подошел к кровати.

— Лежи, лежи, рыжая. Не дергайся, — голос мужичка был тихим и на удивление спокойным для этих мест. — Лекарство армейское, что ты вколола, тебя и спасло. Но если швы разойдутся — я тебя заново зашивать не стану, ниток жалко.

— Где я? — хрипло выдавила Яна, оглядывая серые бетонные стены убежища. — Кто ты?

— Зови меня Док. Ты в лагере «Ржавые Пути». Считай, в рубашке родилась. Ирма тебя на загривке три километра перла. Притащила едва живую, в болотной жиже, в кровище… Мы думали, ты покойник. А ты ничего, живучая. Левый глаз твой, правда, меня напугал, когда ты в бреду его открывала. Ну да в Зоне у каждого свои… особенности.

Дверь в комнату с грохотом отворилась, и в проеме показался знакомый силуэт. Ирма. Без своего огнемета, в расстегнутой тяжелой куртке, она казалась чуть меньше, но её дикий, уверенный взгляд никуда не делся. Белые дреды были небрежно завязаны на затылке.

— О, очухалась, смертница, — Ирма подошла ближе, бесцеремонно усаживаясь на край Яниной кровати. Кровать снова жалобно звякнула. — Док, оставь нас. Пойди проверь периметр, пацаны говорили, на путях опять шевеление какое-то.

Мужичок понимающе кивнул, прихватил свои склянки и тихо вышел, прикрыв за собой тяжелую дверь.

Ирма достала из кармана пачку старых, помятых сигарет, щелкнула зажигалкой и затянулась.

— Ну, рассказывай, рыжая. Кто такая? Откуда ствол Андрея у тебя? — она кивнула на угол комнаты, где у стены стоял трофейный автомат. — Мы этот спецотряд три дня назад похоронили. Вернее то, что от них осталось после встречи с Изнанкой. Андрей их и вырезал. Живьем сожрал. А ты у этой твари пушку отжала, да еще и к Хозяину гнезда в аптеку поперлась. У тебя вообще мозги есть? Или окончательно тебе голову высушило?

Яна тяжело вздохнула, морщась от того, как сильно стянуло кожу на лице. Попытка заговорить далась нелегко, голос звучал глухо и сипло.

— Ствол честно добыт в бою, — отрезала она, глядя прямо в дикие серые глаза Ирмы. — Этот твой Андрей… или как там зовут эту херню, которая в него забралась… напал на меня в диспетчерской на путях. Притворился выжившим солдатом, накормил, говядиной. Ждал, пока я расслаблюсь, хотел сломать меня и выжрать. Ну я и бабахнула ему в морду кипятком. А колено его хваленое ломается так же, как у обычного человека. Автомат забрала, когда он сопли на кулак наматывал.

Ирма внимательно слушала, медленно выпуская изо рта тонкую струйку сизого табачного дыма. На словах про черную чешую и сломанное колено её губы тронула жесткая ухмылка.

— Верю, — Ирма стряхнула пепел прямо на ржавый металлический пол. — Сама видела эту тварь в деле. Эта падаль ведь и к нам в лагерь прибилась дня четыре назад. Приполз весь ободранный, в форме этой своей спецназовской, скулил, что жрать хочет, просил у костра погреться. А в Зоне сама знаешь — гнать человека со стволом и руками — это непозволительная роскошь. Каждая живая рука на счету, каждый лишний ствол на периметре — это шанс, что ночью нас не сожрут. Вот и пустили на свою голову.

Она раздраженно затушила сигарету о подошву тяжелого ботинка и бросила окурок в мусорку.

— Поначалу хрен поймешь, что это за дрянь. Ходит как человек, говорит как человек, даже матерится правильно. А потом пацаны из караула начали пропадать. Находили только пустые шкуры без капли живой силы внутри — как будто их через соломинку высосали. Когда мы поняли, что к чему, эта сука уже сделала ноги.

Ирма наклонилась ближе к Яне, так, что её белые дреды скользнули по одеялу. Её взгляд стал тяжелым, изучающим.

— Ты умудрилась не просто выжить после встречи с ним, рыжая. Ты у него пушку отжала. Мои пацаны до сих пор от страха срутся, когда про Андрея вспоминают, а ты ему сустав вывернула. Ладно, лежи, отдыхай. Док у нас мужик толковый, на ноги поставит. Но как только сможешь держать автомат — пойдешь со мной. У нас тут намечается одна веселая вылазка, а баба с яйцами крепче, чем у половины моих бойцов, мне в отряде точно не помешает.

Следующие два дня Яна провела в полузабытьи. Горькое армейское лекарство выжигало инфекцию из крови, а крепкий организм, привыкший к пинкам Зоны, медленно возвращал хозяйку к жизни. Демон в её голове окончательно притих, лишь изредка ворочался ленивым, сытым псом, впитывая остатки жара.

На третий день Док осмотрел её повязки и удовлетворенно хмыкнул. Яне выдали чистые вещи из скудных запасов общины: вязаный свитер, заштопанные штурмовые штаны, крепкие, хоть и поношенные ботинки и теплую куртку с глубоким капюшоном.

Когда она вышла в общий зал лагеря, Ирма уже вовсю чистила свой огнемет. Белые дреды были туго перевязаны кожаным шнурком, а серые глаза горели азартом.

— Ожила, рыжая? Как раз вовремя, — блондинка закинула оружие за спину. — Вылазка, как я и обещала. Собирайся. Наш отряд идет к соседней стоянке, на «Северный пост».

Пост уже пару недель считался мертвым. Они не смогли отбить скоординированную атаку мутантов и бесов Изнанки — лагерь вырезали подчистую. Но там, в подземных ангарах, остались нетронутыми мощные дизельные генераторы и полевые армейские рации. Для лагеря это был вопрос выживания: без связи и стабильной энергии зимой в Зоне делать нечего.

Отряд из пяти человек, включая Яну и саму Ирму, выдвинулся в сумерках.

«Северный пост» встретил их гробовой тишиной и жуткими следами недавней бойни. Баррикады из разорванных вагонов были залиты слоем замерзшей крови. Повсюду валялись обглоданные кости и остатки разорванной одежды.

Яна шла замыкающей, крепко сжимая в руках автомат. Её левый, Белый глаз бешено пульсировал. Фиолетовое марево Изнанки висело над мертвым постом тяжелым, удушливым туманом.

— Тихо… — скомандовала Ирма, поднимая руку. — Пацаны, к ангарам. Яна, прикрой.

Они успели вскрыть дверь нижнего яруса, когда воздух вокруг резко похолодел. Снег под ногами покрылся коркой ядовито-синего льда, а из тумана донесся звон маленьких колокольчиков. Этот звук не был мирным — он резал уши, вызывая мгновенную, дикую головную боль.

Из темноты заброшенного КПП медленно сошел ОН.

Это был древний, могущественный демон холода и Изнанки. Высокая фигура в тяжелом, обледенелом меховом доспехе, из-под которого торчали костяные наросты. Его лицо скрывала жуткая маска из темного дерева, а пустые глазницы светились леденящим, мертвенно-голубым светом. В руке он сжимал массивный, перекрученный посох, украшенный костями и звенящими колокольчиками. Вокруг него кружился вихрь из ледяной крошки и фиолетовых искр.

«Жнец стужи…» — в ужасе зашипел проснувшийся демон в голове Яны. —«Стреляй в маску! Не дай ему поднять посох!»

— Бой! — рявкнула Ирма, вскидывая огнемет.

Струя пламени ударила в сторону демона, но тот лишь взмахнул посохом. Ледяной вихрь столкнулся с огнем, превращая его в тучи густого белого пара. Воздух взорвался диссонансом звуков. Из тумана выскочили мелкие бесы-ледышки, бросаясь на бойцов.

Завязалась короткая, бешеная и кровавая схватка. Яна, упав на колено, всадила длинную очередь из разрывных прямо в грудь наступающей ледяной твари. Пули крошили промороженную плоть, но демон словно не замечал боли. Он ударил посохом о землю.

Один из парней из команды Ирмы, молодой боец по кличке Комар, не успел отскочить. Синяя ледяная волна прошла прямо по его ногам. Парень мгновенно закричал, но крик оборвался — за долю секунды его тело от земли до самой макушки покрылось толстой коркой прозрачного льда. Демон сделал неуловимое движение посохом, и ледяная статуя Комара с жутким звоном рассыпалась на тысячи мелких, окровавленных осколков.

— Сука! — взвыла Ирма.

Яна, поймав момент, пока демон отвлекся на Ирму, прицелилась из автомата точнее. Правый глаз зажмурен, левый видит уязвимую точку — фиолетовое ядро прямо за деревянной маской. Три коротких, точных выстрела.

Разрывные пули разнесли маску-череп в щепки. Демон издал глухой, свистящий вздох, его голубые глаза погасли, а монументальное тело начало осыпаться серым, грязным пеплом, оставляя на снегу лишь тяжелый посох. Бесы, потеряв хозяина, с визгом бросились врассыпную.

Времени на оплакивание не было. Ирма, тяжело дыша и сжимая кулаки до белых костяшек, лишь глухо материлась, глядя на кучу ледяного крошева, оставшегося от Комара.

— Забираем всё, ради чего пришли, — хрипло сказала она. — Быстро.

Яна работала как автомат. Пока пацаны тащили тяжелые аккумуляторы и рации, она обшарила уцелевший склад. Ей повезло: в одном из ящиков она нашла тяжелую коробку с нетронутыми армейскими консервами и еще три мощных аккумулятора для радиостанций. Оставлять такое богатство здесь было нельзя.

Обратный путь казался бесконечным. Нагруженные тяжелым железом и припасами, они шли вдвое медленнее. Зона словно давила на них виной за погибшего напарника.

Когда отряд наконец миновал дверь родного лагеря «Ржавые Пути», их встретили притихшие бойцы и Док. Ирма молча сбросила на пол трофейное железо и консервы, которые нашла Яна.

— Мы взяли генератор и рации, — глухо сказала белая воительница, снимая капюшон. — И консервов на месяц вперед. Но Комара больше нет. Жнец стужи поймал его… Если бы не рыжая, мы бы там все остались.

Бойцы молча переглянулись. Смерть в Зоне была обычным делом, но каждый раз она оставляла на душе новые, незаживающие шрамы. Яна уставшей походкой прошла в угол зала, села на ящик и начала не спеша чистить автомат.

Настройка раций затянулась на целые сутки. Пацаны из отряда Ирмы, обложившись инструментами и трофейными аккумуляторами, матерились сквозь зубы, паяя обгоревшие платы. Ирма караулила рядом. Она мерила шагами тесную радиорубку, нервно перебирая свои белые дреды, и буквально взрывалась от каждой новой неудачи.

— Шевелитесь! — психовала блондинка, пиная ржавый армейский ящик. — За что Комар жизнь отдал? Чтобы мы теперь на этот хлам бесполезный смотрели?!

Яна сидела в углу, молча наблюдая за процессом. Её левый глаз слегка покалывало.

На исходе вторых суток из динамика наконец-то вырвался не просто белый шум, а прерывистый, ломаный сигнал. Оператор крутанул ручку частоты, и сквозь треск статики прорезался хриплый, уставший человеческий голос:

— …база, ответьте… Слышит кто?.. Повторяю, это лагерь два-ноль-четыре…

Ирма коршуном бросилась к столу, вырвала рацию из рук парня и до упора зажала кнопку связи.

-На связи! Слышу вас, два-ноль-четыре! Кто на проводе?!

Из рации донесся долгий, тяжелый вздох, сменяющийся сухим кашлем. А затем треск статики раздвинулся, и голос стал чище.

— Ирма?.. Девочка, неужели это ты? — в динамике прозвучало искреннее, ошарашенное удивление.

Ирма замерла, и Яна впервые увидела, как с лица этой дикой воительницы слетела вся её жесткость. Губы девушки задрожали.

— Дядя Миша?.. — тихо, совсем по-детски переспросила она. — Живой…

Это был старый боевой товарищ и лучший друг её погибшего отца. Их лагерь находился невероятно далеко — почти на самой границе обитаемой территории, отрезанный от «Ржавых Путей» километрами выжженных радиацией земель и кишащих мутантами. Никто и подумать не мог, что их радиовышка еще стоит.

Следующие несколько дней лагерь словно ожил. Постоянные дежурства на периметре никуда не делись, но теперь все свободное время Ирма проводила у рации. Оказалось, что на том конце выжило около полусотни человек. Они организовали глубокий подземный бункер и даже умудрились выращивать овощи в старой теплице.

Обмен новостями шел часами. Ирма рассказывала про нашествие бесов, про Жнеца стужи и про странную рыжую девчонку, которая спасла их отряд. Дядя Миша в ответ делился своими бедами: у них на юге Изнанка вела себя по-другому — земля там трескалась, источая удушливый газ, а мутанты становились крупнее и агрессивнее с каждым месяцем.

Эти разговоры через тысячи километров мертвого пространства стали для всех глотком свежего воздуха. Люди в лагере «Ржавые Пути» наконец вспомнили, что они не одни в этом проклятом мире, и где-то там, за горизонтом, всё еще бьются за жизнь такие же, как они.

Сеансы связи с далеким бункером стали для общины «Ржавые Пути» привычным ежевечерним ритуалом. Ирма сидела у пульта, лениво накручивая на палец белую дреду, и слушала, как дядя Миша будничным, уставшим голосом пересказывал новости последних суток.

Яна сидела на ящике в дальнем углу радиорубки, методично снаряжая магазины патронами. Левый глаз привычно покалывал.

— …Да в остальном всё по-прежнему, Ирмусь, — хрипел динамик сквозь сухой треск. — Изменения в Разломе стабильные, фиолетовый сектор пока не расширяется. А, вот еще что… Сегодня к нашему периметру девчонка прибилась. Совсем мелкая, рыжая, лохматая. Из одежды — рванье одно. Замерзшая, напуганная до полусмерти. Твердит одно и то же: ищу, мол, сестру, она где-то в центральных секторах пропала. Мы проверили — радиационный фон в норме, следов Изнанки на коже нет. Человек вроде. Но времена сейчас паршивые, сама знаешь, подменышей хватает… Так что мы её на всякий случай цепью к столбу в ангаре привязали пока. Пусть посидит.

Слова дяди Миши еще не успели затихнуть в динамике, как в радиорубке будто взорвалась скрытая мина.

Яна рванула с места с такой бешеной, неестественной скоростью, что всех, кто были — отлетели в стороны. Перепрыгивая через стол, наступая чуть ли не по головам ошарашенных бойцов и едва не перевернув тяжелый аккумулятор, она коршуном набросилась на пульт связи.

Рыжая с силой выдрала рацию из рук опешившей Ирмы. Пальцы Яны, побелев от напряжения, жадно, до хруста пластика сжали устройство. Здоровый правый глаз расширился от ужаса, а левый, Белый, внезапно вспыхнул яростным, нечеловеческим фиолетовым светом.

— Дядя Миша! Ответь! — закричала она в микрофон, срываясь на хрип. Её всю трясло, дыхание перехватило. — Слышишь меня?! Девчонка! Опиши её! Какие приметы?! Говори, не молчи!

На том конце провода воцарилась тяжелая, недоуменная пауза. Рация затрещала, передавая замешательство старого солдата.

— Эй… полегче, ты чего там остынь… — рассеянно и растерянно забормотал дядя Миша. — Какая разница-то… Ну, мелкая совсем, лет десять-двенадцать. Волосы огненные, как у лисицы, до пояса, все в колтунах. Лицо бледное, в веснушках. На руке шрам старый, полукруглый, от собачьего укуса. Глаза зеленые, чистые… Нормальные глаза, человеческие.

Яна слушала этот далекий хриплый голос, и каждый звук бил по её сознанию тяжелым молотом. Живая. Она жива.

Оружие, патроны, Зона, демоны — всё это в один миг перестало существовать. Ее заколотило в настоящей, неконтролируемой истерике. Ногти до крови впились в ладонь. Девушка прижала рацию к губам и, задыхаясь от катящихся по щекам слез, выплюнула в микрофон:

— Это моя сестра… Маришка… Она жива.

Пальцы судорожно разжались. Тяжелая рация с глухим стуком выпала из руки Яны и повисла на витом черном проводе, раскачиваясь из стороны в сторону, словно маятник. В динамике продолжал что-то удивленно кричать дядя Миша, но его никто не слышал.

В радиорубке повисла мертвая, звенящая тишина. Ирма медленно поднялась со своего стула. Её дикие серые глаза были широко распахнуты. Она удивленно, с совершенно новой, незнакомой ей доселе смесью жалости и шока смотрела на трясущуюся, плачущую девчонку, которая только что обрела то, что в этом проклятом мире считалось навсегда потерянным.

Яна бессильно опустилась на колени.

— Я знала… — сквозь рыдания прохрипела она, глядя в пол, но обращаясь к замершей Ирме. — Я все эти годы, знала, что она жива. Когда Разлом бабахнул и нас раскидало, мне все орали: «Забудь, её черти съели!». А сердце не верило. Понимаешь? Не верило!

Рыжеволосая подняла голову, её здоровый правый глаз лихорадочно блестел, возвращая её в те далекие времена, когда небо еще было синим, а солнце теплым.

— Этот шрам… полукруглый. Дядя Миша всё точно описал, — Яна судорожно сглотнула, сиплый голос сорвался на шепот. — Это было еще до войны. До Изнанки. Маришке тогда всего пять исполнилось. Маленькая, лохматая… У нас во дворе пес жил, огромный такой, помесь ротвейлера с кем-то. Бешеный, тварь. Он котенка дворового поймал и давай по асфальту таскать, как тряпку. Взрослые стояли, орали, боялись подойти. А эта дура мелкая полетела наперерез.

Она шмыгнула носом, на её бледных губах на секунду промелькнула слабая, вымученная улыбка.

— Одной рукой котейку к груди прижала, а второй — палку схватила и давай пса по морде охаживать. Отбила-таки. Псина этот, ей тогда руку и прокусил. Она в больнице лежала, забинтованная, и ревела не от боли, а от того, что котенка ей в палату принести не разрешали… Моя это сестра. Моя кровь.

Яна резко поднялась с колен, утирая лицо рукавом новой вязаной кофты. Вся её былая слабость, усталость после аптеки и «Северного поста» испарились в одно мгновение. Движения снова стали четкими, жесткими, целенаправленными. Она подошла к углу, подняла трофейный автомат и с сухим, металлическим щелчком загнала патрон в патронник.

— Я иду туда, — твердо сказала она, глядя прямо в глаза Ирме. — Лагерь два-ноль-четыре. Плевать, сколько километров. Плевать, какие монстры на путях. Сестры должны быть вместе. В этом аду больше нет никакого смысла, если мы не вытащим своих.

Блондинка молча смотрела на нее. Пачка сигарет в её руке замерла, белые дреды слегка качнулись от сквозняка. Вояки притихли, ожидая, что скажет их суровый командир. Ведь отпустить Яну сейчас — это значит потерять лучшего бойца с силой Изнанки. Но Ирма слишком хорошо знала, что такое потерять семью.

Глава отряда долго молчала. Она медленно убрала пачку сигарет в карман, подошла к Яне и, неожиданно для всех, с силой хлопнула её по плечу.

— Одна ты не дойдешь, рыжая, — хмуро, но твердо произнесла она. — Сдохнешь в первом же ущелье. Там такие твари водятся, что Хозяин гнезда по сравнению с ними — домашний хомяк. Я иду с тобой.

Все удивленно переглянулись, но спорить никто не посмел.

— Семья — это единственное, ради чего вообще стоит топтать этот тухлый снег, — тише добавила Ирма, и её дикий взгляд на секунду подернулся дымкой старой боли. — Мне было семнадцать, когда Разлом забрал моих. Я тогда ни черта не могла сделать. Просто смотрела, как рушится наш дом. Больше я в стороне стоять не буду. Надо — значит надо.

Они собрались за пару часов. Док молча собрал им в дорогу рюкзаки: забил их сушеным мясом, оставшимися антибиотиками и чистыми бинтами. Ирма заправила огнемет под самую пробку, проверила клапаны и повесила на пояс пару тяжелых тесаков. Яна затянула ремень автомата. Они выглядели как две последние амазонки этой покалеченной земли — жесткие, злые, готовые прогрызать себе путь зубами.
               Зона встретила их привычным, изнуряющим кошмаром. Едва они отошли от «Ржавых Путей», как небо затянуло серой жирной взвесью. Метель била в лица, а из обледенелых руин то и дело вылетали стаи голодных бесов и прыгучих мутантов первого поколения.

Но девушки двигались как единый, слаженный механизм. Ирма ревела боевым кличем, выпуская яростные струи белого пламени и выжигая гнезда мелких тварей на корню, а Яна точными, короткими очередями разрывных пуль срезала тех, кто пытался зайти с флангов. Её Белый глаз неустанно вел их вперед, выискивая безопасные проходы среди невидимых, смертоносных нитей Изнанки.

Воительницы проходили мимо заброшенных, наполовину ушедших под землю городов. Из серого тумана проступали скелеты высоток, ржавые остовы трамваев и детские площадки, занесенные ядовитым пеплом. Яна смотрела на всё это, и в груди поднималась глухая тоска. Этот мир когда-то казался таким нерушимым, огромным и вечным. Люди строили планы, любили, спорили из-за пустяков… И всё рухнуло в одночасье. Великий Разлом и Изнанка переехали человечество, словно стотонный каток, забрав миллиарды жизней и оставив выживших гнить в бетонных норах.

На исходе четвертого дня пути ландшафт начал меняться. Чем дальше они продвигались на юг, в сторону лагеря дяди Миши, тем теплее становился воздух. Серый, жирный снег сменился слякотью, а потом и вовсе исчез, обнажив сырую, потрескавшуюся землю, из которой кое-где пробивалась уродливая, фиолетовая трава Разлома.

Эта часть материка еще не успела промерзнуть до такого масштаба, как северные широты. Здесь не нужно было кутаться в три слоя парки, а изо рта больше не шел густой пар.

— Хорошо тут… — неверяще прошептала Яна, сбрасывая капюшон и подставляя лицо влажному, теплому ветру.

— Не расслабляйся, рыжая, — хмуро отозвалась Ирма, не снимая пальца со спускового крючка огнемета. — Зона свое возьмет. Это просто временное затишье. Лед идет с севера. Через пару лет и здесь будет такая мерзлота, что зубы начнут крошиться от одного вдоха. Нам нужно забрать мелкую и закрепиться в бункере дяди Миши до того, как этот ад окончательно замерзнет.

Они прибавили шаг. До цели, где в темном ангаре, привязанная к столбу, ждала маленькая рыжая девочка, оставалось совсем немного. Напарник в голове Яны глухо заурчал, почуяв, что впереди их ждет что-то очень важное.

На исходе шестого дня пути, когда земля под ногами стала окончательно талой, а в воздухе явственно запахло серным паром и сыростью, впереди показались массивные бетонные блоки и колючая проволока. Это был периметр лагеря «Два-ноль-четыре».

Ирма первая заметила силуэты на укрепленном КПП. Не дожидаясь, пока по ним откроют огонь, она решительно вышла на открытое пространство, замахала руками и закричала во весь голос:

— Эй, на вышке! Свои! Мы со «Ржавых Путей»! Нас здесь должны ждать! Седой в курсе!

Показался ствол тяжелого пулемета, а следом за ним — суровый, обветренный мужчина с густой седой бородой. Он смерил уставших девушек холодным, подозрительным взглядом и крикнул в ответ:

— Никого мы тут не ждем! Зона большая, потаскунов много. Разворачивайтесь и топайте назад, пока я не начал стрелять!

Ирма аж задохнулась от возмущения. Она сделала шаг вперед, сжав кулаки:

— Ты чё, дед, ослеп?! Позови Михаила! Позови Седого, я его по рации предупреждала!

Бородатый на КПП нахмурился, достал рацию и коротко бросил в микрофон: «Седого к аппарату. Тут к нему гости с севера». Через минуту из динамика его рации раздалось громкое, удушливое шипение. Звук нарастал, переходя в свист, сквозь который невозможно было разобрать ни единого человеческого слова. Девушки переглянулись, ничего не понимая. Изнанка опять глушила частоты, или старая техника окончательно сдалась.

— Видала? Связи нет, — отрезал постовой, снова кладя руку на пулемет. — Проваливайте.

Но Седой все же пришел посмотреть, кто его вызывал. Постовой стволом ткнул в сторону незваных гостей.

— Кто такие? – гаркнул дядя Миша.

— Это я – Ирма! Дядя Миша, помнишь, как в тринадцатом году вы с отцом в старом гараже перебирали движок от разбитого жигуля? И как вы три часа спорили из-за сорванной резьбы, а потом тайком от мамы глушили технический спирт прямо из канистры? Я лично в щель гаража за вами, дураками, тогда подглядывала!

Прошло не больше трех минут, как тяжелые железные ворота лагеря со скрипом задвигались. Изнутри, тяжело дыша и на ходу застегивая портупею, выбежал сам Седой — крепкий, широкоплечий мужчина с добрыми, но уставшими глазами.

— Ирмуська! Елки-палки, живая! — горланил он и бросился вперед.

Они сошлись посреди грязной дороги и крепко, до хруста в костях обнялись. Ирма уткнулась носом в его жесткую куртку, впервые за долгие дни позволяя себе просто побыть девчонкой, у которой нашелся близкий человек.

Но Яна не могла ждать. Её всю трясло, Белый глаз пульсировал так сильно, что фиолетовые искры срывались прямо с ресниц. Она сделала шаг вперед, бесцеремонно прерывая их встречу, и мертвой хваткой вцепилась в рукав Седого.

— Моя сестра… Маришка, — её голос сорвался на глухой, умоляющий шепот. — Где она? Отведи меня к ней. Пожалуйста.

Михаил посмотрел на бедолагу, на её раненую щеку, на Белый глаз, полный безумной надежды, и понимающе кивнул.

— Идем. Живая она, не бойся. Мы её от греха подальше в центральном блоке держим.

Втроем прошли мимо настороженных часовых вглубь лагеря, к бывшему ремонтному доку. Седой толкнул тяжелую железную дверь.

Там, на куче старых брезентовых палаток, сидела Маришка. Железную цепь с её рук уже сняли, но двое вооруженных бойцов лагеря сидели неподалеку, не спуская с лохматой девчушки глаз. Заметив движение у входа, она вскинула голову, убирая с лица спутавшиеся огненные волосы. Её большие зеленые глаза расширились.

— Яна?.. — тихо, неверяще прошептала мелкая, прижимая руки к груди.

Яна отбросила автомат в сторону и, забыв обо всей своей жесткости, просто рухнула на колени, протягивая руки к сестре. Мир вокруг них мог продолжать рушиться и замерзать, но здесь, в этом грязном ангаре, Разлом был, хоть и временно, но остановлен.

Всю ночь Яна не разжимала рук. Маришка, маленькая, хрупкая, пахнущая сыростью и талой землей, уткнулась носом в её вязаный свитер и говорила, говорила без умолку.

Она рассказывала, как бежала из горящего сектора, когда Разлом только-только вскрыл землю. Рассказывала о добрых бродягах, которые делились с ней последней коркой сухаря, и о злых людях, от которых приходилось прятаться в канализационных трубах. Рассказывала, как пробиралась по картам, нарисованным углем на обрывках газет, ориентируясь только на слухи. Девчонка плакала, сбивалась, гладила пальчиками уродливый шрам на щеке старшей сестры, а Яна лишь крепче прижимала её к себе, баюкала и шептала, что всё самое страшное уже позади.

Но пока в доке звенел тихий детский голос, левый глаз Яны жил своей, глубоко неправильной жизнью.

Демон внутри её черепа не спал. Он не уходил в сытое оцепенение, как обычно после сытного обеда или выигранной драки. Наоборот — он вибрировал. Мелкая, противная, высокочастотная дрожь тошнотой отдавала в затылок. Чертов паразит молчал, словно затаив дыхание, но Яна кожей чувствовала его сковывающий, потусторонний ужас.

Этот страх не был похож на панику перед Хозяином гнезда или Жнецом стужи. Это было предчувствие чего-то глобального. Чего-то, что уже разевало пасть прямо над их головами.

Яна замерла, продолжая машинально гладить Маришку по огненным волосам. Взгляд её здорового глаза уставился на тяжелую дверь ангара.

Скудный рассвет еле пробил серую пелену облаков. На завтрак Седой выделил скромный паёк: черствые, как кирпич, сухари, жидкий травяной чай с горьковатым привкусом и пара засохших сушек. Атмосфера была далека от санатория, но в Мертвой Зоне горячая вода и сухой хлеб уже считались роскошью. Люди ели молча, экономя силы.

Когда они вернулись в свой угол, Маришка вдруг испуганно огляделась и крепко вцепилась в рукав Яны. Её зеленые глаза лихорадочно блестели.

— Яна, нам нужно уходить, — горячим шепотом заговорила мелкая, оглядываясь на дверь. — Давай выкрадем автоматы, пока они все спят после дежурства, и сбежим. Ночью, по-тихому. Пожалуйста!

Старшая сестра нахмурилась, убирая огненную прядь с лица сестры. Её левый глаз кольнуло предупреждающей дрожью демона.

— Мариш, ты чего? Зачем сбегать? Мы ведь не пленницы. Седой — лучший друг Ирмы, он нас не обидит. Тут тепло, есть стены, рация. Куда мы пойдем?

— Ты не понимаешь… — мелкая сжала кулачки, но под строгим взглядом сестры её запал быстро угас. — Ладно. Как скажешь.

Маришка вяло согласилась, свернулась калачиком на брезентовых палатках и попросилась полежать — долгая дорога и пережитый страх окончательно выжали из ребенка все силы.

Из темноты ангара показался дядя Миша. Поправив портупею, он тепло улыбнулся сестрам.

— Идите, девки, подышите воздухом. Я посижу с мелкой, присмотрю. За периметром пока тихо, так что можете немного расслабиться. Вы за эти дни заслужили.

На улице пахло сырой талой землей и едва уловимым ядовитым газом, сочившимся из трещин где-то на юге. Подруги нашли старую деревянную лавку с облупившейся зеленой краской возле разрушенной стены.

Ирма привычным движением достала помятую пачку, чиркнула зажигалкой и с удовольствием затянулась, выпуская сизый дым в тяжелый воздух. Её белые дреды тихо шуршали на ветру. Яна просто сидела рядом, откинув голову на ободранную стену, и смотрела в серое, глухое небо.

Вокруг было на удивление спокойно. Бойцы лагеря лениво переговаривались, чистили оружие. Но на душе у Яны было неспокойно. Левый, слепой глаз продолжал мелко вибрировать, а внутри черепа зловеще молчал Тот, кто никогда не ошибался в предчувствии беды.

— О чем думаешь, рыжая? — тихо спросила Ирма, не поворачивая головы.

— Что-то идет. И оно уже близко.

Тишину утра разорвал утробный, полный первобытного ужаса крик, который тут же заглушила бешеная, захлебывающаяся автоматная очередь. Вслед за ней донесся тяжелый, звук падающих тел.

Яна и Ирма сорвались с лавки одновременно. Забыв про сигареты и отдых, они ворвались в помещение, и увиденное заставило их застыть на пороге в полном шоке.

В центре ангара, залитого утренним светом, стояла Маришка. Вокруг нее полукругом замерли бойцы, их руки с автоматами тряслись. На полу уже дымилась лужа густой, темной крови, в которой неподвижно лежали двое караульных. В углу, хрипя и зажимая разорванное плечо, оседал по стене третий солдат. А Маришка… Маришка хищно, неестественно улыбалась. В её зеленых глазах больше не было страха — только сытое, торжествующее безумие монстра.

— Какого хрена здесь происходит?! — Ирма первая пришла в себя, вскидывая огнемет.

Яна не могла поверить своим глазам. Её маленькая, беззащитная сестренка сейчас выглядела как самый жуткий подменыш Изнанки.

Из бокового прохода выбежал Седой. Увидев трупы своих людей, он побледнел, но поднял руки, пытаясь остановить бойню:

— Назад! Всем стоять! Не делать глупостей!

Михаил решительно шагнул внутрь кольца, ближе к девочке. Маришка даже не шелохнулась. Она смотрела на суровых псов войны как сытый хищник на глупых овец, которые направили на него свои детские пукалки. Дядя Миша не успел даже открыть рот, чтобы спросить, что произошло, как реальность со звоном треснула.

Правая рука Маришки с влажным хрустом удлинилась, кости переплавились, и конечность превратилась в ужасный, лоснящийся, иссиня-черный жгут, покрытый склизкой слизью и шипами. Это щупальце с леденящим душу треском вонзилось прямо в живот Седого, пробив его насквозь. Мужчина охнул, его глаза широко раскрылись, и тонкая струйка багровой крови потекла из уголка рта.

Маришка с победным смехом выдернула щупальце. На лету оно со свистом втянулось, превращаясь обратно в тонкую детскую ручку. Девочка небрежно, с явным удовольствием облизала чужую кровь со своих пальцев.

— Сука! — взревела Ирма и бросилась на нее.

Маришка лишь оглушительно, заливисто расхохоталась и неестественным, ломаным прыжком отскочила к выходу. Солдаты открыли бешеный огонь, но пули лишь крошили бетон — обманщица двигалась слишком быстро. Ирма мчалась наперерез, выпуская яростные всполохи пламени, но огонь едва лизал пятки прыгучей твари.

— Маришка, стой! Прекрати! — опомнившись, закричала Яна и бросилась следом за ними, чувствуя, как мир вокруг нее окончательно разлетается на куски.

Девчонка выскочила на улицу. Лагерь превратился в идеальное раздолье для хорошей бойни. Рыжая копна волос мелькала среди ржавых бочек, ящиков и мешков с песком. На шум выбегали другие ничего не понимающие жители бункера, но они выбегали на свою смерть. Мелкая демоница живым метеором проносилась мимо них, на лету вырывая из грудных клеток еще бьющиеся человеческие сердца.

Ирма, пылая злее всех бесов Изнанки, практически нагнала её за углом. Сбив девчонку с ног, она повалила её на землю. Маришка безумно смеялась, катаясь с дурочкой по талой грязи. Она могла убить командира «Ржавых Путей» одним махом, но ей слишком нравилась эта игра в кошки-мышки.

Яна добежала до них в тот момент, когда Маришка заметила её приближение. Скучающе хмыкнув, мелкая легко, словно пушинку, скинула с себя Ирму. Та, прокрутившись по земле, упала прямо к ногам девушки. Старшая сестра помогла подруге подняться, удерживая её за плечо. От Ирмы пахло гарью, её всю трясло от бешенства.

— Ты… ты что творишь?! — задыхаясь, крикнула Яна, глядя на это чудовище в облике её сестры. — Зачем?!

— Я творю новый мир, Яночка, — Маришка поднялась, отряхнула грязные штанишки и внимательно посмотрела на них. Её голос больше не был детским — в нем звенел хор из тысяч мертвых голосов.

— Когда случился Великий Разлом, и Изнанка вылезла наверх, вместе с ней вышла истинная сила. Люди думали, что это катастрофа, а это была эволюция.

Она сделала круг по площадке, легко перепрыгивая через трупы.

— Вы, люди, думаете, что Разлом открылся сам? Случайно? Глупые… Всё началось еще в 2019 году. Группа ученых и фанатиков в подземных лабораториях под Сибирью пыталась пробить ткань пространства. Они искали чистую энергию, а нашли Высших. Они сами спровоцировали прорыв, открыв двери для тех, кто ждал миллионы лет. И когда Изнанка хлынула наружу, я не испугалась. Наш папа погиб сразу, а меня нашел ОН. Мой Высший. Он спас меня от радиации и голода. Все эти годы он был мне и мамой, и папой в одном лице. Он вырастил меня.

Яна стояла, оцепенев от ужаса и шока. Демон в её голове забился в каком-то благоговейном, рабском экстазе, мешая дышать.

— И не надо смотреть на меня так, сестренка, — Маришка хитро прищурилась, кивнув на её левое веко. — У тебя ведь тоже есть демон. Там, в твоем белом глазу. Или ты не рассказывала своей доблестной подружке, что ты такой же мутант и подменыш, как и я? Твой паразит пока маленький, глупый и слабый, потому что ты кормишь его жалкими огрызками. Но если мы объединимся… Если ты примешь Изнанку, как приняла её я, твой демон повзрослеет. Мы станем богами этого нового, прекрасного мира, Яна. Ну же, иди ко мне. Нам больше не нужны эти бункерные черви.

Ирма переводила ошарашенный, дикий взгляд с Маришки на Яну. Её пальцы, сжимавшие рукоять огнемета, побелели.

— Это правда, рыжая?.. — хрипло выдавила она. — Ты… ты одна из них? Ты демон?

— Да! То есть… нет! Я не звала никого! — она отступила на шаг, тяжело дыша. Её затрясло, а левый глаз бешено пульсировал фиолетовым огнем. — Я получила это ранение в двадцать первом. Помнишь, когда о Разломе только узнали? Я сразу пошла добровольцем. Вступила в ряды «Штурмового Корпуса «Авангард»». Я честно сражалась с мутантами, Ирмусь! Спасала людей!

Яна со слезами на глазах коснулась пальцами своего изуродованного лица.

— При очередном рейде на гнездо тварей под мостом случился взрыв. Меня откинуло ударной волной. Контузия, череп треснул, левый глаз выжгло напрочь… Этот шрам оттуда. А потом я начала слышать голос. Думала — всё, приехали, башка после взрыва поехала, с ума сошла. Но еще через время я поняла, что вижу подменышей и демонов без всяких сканеров и приборов! Мой отряд… весь мой отряд «Авангарда» истребили в следующей вылазке. Я одна осталась. А потом узнала, что Маришка выжила. По описанию её видели в лагере на северо-западе. Я рванула туда, но когда пришла — там было пусто, лагерь мертв… Голос в голове помогал мне выжить все эти годы, указывал тропы Изнанки. Но я клянусь тебе, Ирма, я не знала, что во мне сидит демон!

— Врешь! — Маришка резко выставила указательный палец, обвиняюще уставившись на сестру. — Ты всё знала! И с радостью пользовалась его подсказками! А меня твой радар не засёк, потому что мы с тобой — часть одного целого! Ты видишь во мне человека, потому что сама такая же, как я. Ты подменыш, Яна! Ты приняла Высшего, и он сейчас в тебе! Давай объединимся. Ты и я. Мы же сестры!

Яна молча стояла, поджав губы. Жуткая, раздирающая боль колотила в затылок. Демон внутри её глаза метался, как запертый в клетке зверь, скуля и требуя подчиниться Высшему, который занял тело маленькой девочки.

Ирма не выдержала этого ментального накала. Издав яростный рев, она бросилась в бой. Но Маришка уже не собиралась играть. Одним молниеносным, наотмашь ударом уродливой лапы она разнесла кастомный огнемет Ирмы на куски.  Ошметки металла с грохотом разлетелись по площадке.

Потеряв основное оружие, противница на лету выхватила из-за пояса большой кинжал с длинным, зловеще поблескивающим лезвием. Она крутилась волчком, сталь свистела в воздухе, отражая редкие лучи солнца. Но Маришка с леденящей душу легкостью, словно у ребенка игрушку, отобрала нож. Теперь уже маленькая демоница шутя махала лезвием перед самым лицом Ирмы.

Надо отдать Ирме должное — воевала до конца. Командир «Ржавых Путей» ловко отскакивала, уклонялась и пыталась отбиваться ногами. Её белые дреды летали вокруг нее диким вихрем. Одно легкое, издевательское движение кинжалом со стороны Маришки — и острое лезвие со свистом отсекло конец одной толстой дреды. Белый канат упал в грязь.

Ирма замерла. Тяжело дыша, она была вынуждена отходить назад, к Яне.

Обе девушки застыли, глядя на чудовище. Перед ними стояла вроде бы обычная девчушка с рыжими волосами, но сквозь её облик проступало нечто страшное, огромное и темное. Голос Маришки окончательно погрубел, превратившись в утробный, раскатистый бас Изнанки:

— Яна. Последний раз говорю. Пойдем со мной.

— Нет! — выпалила Яна.

Она кинулась в ближний бой с младшей сестрой. Удар! Еще удар! Две сестры, сошедшиеся посреди разрушенного лагеря, наносили удары и бешено отбивали атаки друг друга. Но силы были неравны. Яна, едва оправившаяся после ранения, быстро начала выдыхаться, её движения замедлялись. А Маришка наступала, и в её глазах больше не было ни капли жалости к родной крови.

Улучив момент, Маришка мертвой хваткой вцепилась в куртку Яны, с легкостью подняла её в воздух и с силой швырнула через всю площадку. Сестра с глухим стуком влетела спиной в железный забор.

Из её старых и новых ран хлынула свежая кровь, мгновенно пропитывая вязаный свитер. Дыхание стало тяжелым, прерывистым. Лежа на земле, Яна с ужасом почувствовала, как под её ладонями стремительно замерзает земля. Пророчество Ирмы сбывалось раньше срока — мертвенный холод Изнанки добрался и до юга, вытягивая из этого места последнее тепло.

Маришка закинула голову назад и заревела нечеловеческим, торжествующим голосом. Она направила руку в сторону лежащей у забора жертвы. Кожа на детском запястье лопнула, и длинное, острое черное щупальце с бешеной скоростью полетело прямо в грудь Яне. Еще миг… и всё будет кончено.

Но резкое, отчаянное движение со стороны разрушило планы демона. Удар был перехвачен.

Ирма. Она прыгнула наперерез, закрывая Яну своим телом.

Смертоносный жгут с влажным, жутким звуком насквозь пробил грудную клетку Ирмы. Девушка с дредами даже не успела крикнуть. Щупальце втянулось обратно, и Ирма, рухнув прямо рядом с Яной, затихла, истекая горячей алой кровью на быстро замерзающую грязь. Её серые, дикие глаза навсегда остекленели, уставившись в пустоту.

Яна, не способная даже пошевелиться от боли и шока, так и осталась лежать на земле рядом с телом своей спасительницы. Её единственный, здоровый правый глаз застилали слезы. Она беспомощно смотрела вверх, как серое, безжизненное небо лагеря «Два-ноль-четыре» окончательно блекнет, и на окровавленные лица двух амазонок начинает медленно, кружась, падать первый мелкий снег.

Конец первой части.                                                             02.06.2026г.

Вторая часть.

Когда Яна открыла глаза, небо над лагерем «Два-ноль-четыре» было цвета застоявшейся желчи. Снег, перемешанный с пеплом и багровой грязью, укрывал землю плотным саваном. Тишина давила на уши сильнее, чем недавний грохот боя.

Она была одна. Вокруг — только застывшие в нелепых позах тела бойцов и изуродованные останки тех, кто не успел добежать до укрытия. Яна судорожно огляделась, выкрикивая имя Ирмы, но ответом ей был лишь свист ветра в ржавых балках ангара. Тела подруги нигде не было — лишь выжженное пятно на земле и обрывок белой дредины, вмерзший в лед.

Демон в голове, доселе метавшийся в панике, вдруг стал холодным и расчетливым. Он вел её прочь из этого склепа, указывая на едва заметные лазейки в патрулях Изнанки. Заставлял передвигать ноги, когда легкие горели от мороза, и находить чистую воду там, где всё казалось отравленным.

Прошло пять лет с того дня, когда снег впервые укрыл мертвые тела в лагере «Два-ноль-четыре». Мир не вернулся к прежнему состоянию, но он перестал умирать. Человечество, верное своей природе, вгрызлось в руины, создавая новую цивилизацию на костях старой. Города теперь напоминали лоскутные одеяла: укрепленные жилые блоки с автономным питанием соседствовали с «серыми зонами», где Изнанка всё еще диктовала свои правила.

Яна набрела на «Новый Рассвет» — одно из тех поселений, где люди перестали просто выживать и начали строить. Это был старый промышленный район, обнесенный двойным кольцом бетонных стен с пулемётнымивышками. Здесь жизнь обрела новый, странный ритм.

Люди научились защищаться. Появились отряды «охотников», которые знали повадки бесов не хуже, чем древние люди знали повадки волков. Были возведены подземные гидропонные фермы, где под тусклыми лампами зрели бледные, но съедобные овощи. Иногда, когда ресурсы поджимали, лидерам города приходилось идти на сделки с Высшими — теми из демонов, кто обладал разумом и холодным расчетом. Обмен информации на энергию, или безопасного прохода на редкие металлы. Мир стал серым, полным компромиссов с совестью.

Яна больше не брала в руки автомат. Она спрятала его глубоко под пол в своей каморке, завернув в грязную ветошь. Теперь её оружием были иглы и швейная машинка. Она работала в цеху по пошиву тяжелой защитной одежды из кожи мутантов и брезента.

Новый образ Яны — короткие, рваные рыжие волосы и лицо, пересеченное глубоким шрамом — пугал новичков, но старожилы цеха ценили её за молчаливость и твердую руку.

Утро начиналось с гудка.

— Опять возишься с этим плащом для охотников, Яна? — к ней подошла Марта, пожилая женщина с вечно дрожащими руками. — Могла бы взять заказ попроще, куртки из ветоши. Там игла не так часто ломается.

— У охотников швы должны быть двойные, Марта, — не поднимая глаз, ответила Яна. Её голос был тихим и хриплым. — Если куртка разойдется под когтями беса, они не вернутся, чтобы предъявить претензию. А мне лишние смерти не нужны.

— Ты слишком много о них думаешь, — вздохнула Марта. — Сама-то, когда в последний раз на площадь выходила? Там сегодня праздник — первую партию картофеля собрали. Говорят, даже музыку включат.

— Не люблю толпу, — отрезала девушка, запуская машинку. — От неё шумно. И.. голова начинает болеть.

После смены Яна возвращалась в свою маленькую комнату в бывшем общежитии. Она зажигала самодельную свечу и долго смотрела на свои руки, покрытые мелкими порезами и мозолями.

Иногда к ней заходил Петр, один из механиков, который приносил детали для её швейной машинки. Он был одним из немногих, кто не боялся её взгляда.

— Слышала новости? — Петр присел на край табурета, вытирая руки тряпкой. — На восточном блокпосту видели «возвращенцев». Тех, кто вроде как умер, но вернулся с железками в теле. Говорят, они ищут кого-то.

— Мало ли что говорят. В Зоне и не такое привидится.

— Наверное, — пожал плечами механик. — Но люди нервничают.

Яна ничего не ответила. Когда Петр ушел, она подошла к окну, отодвинула одеяло, висевшее как штора и посмотрела на далекие вспышки фиолетовых молний над горизонтом. Она выбрала тихую жизнь, но Зона не забывала своих «детей». Где-то там, в темноте, строился новый мир, и девушка знала, что рано или поздно тишина в её цеху закончится грохотом выстрелов.

Утро в «Новом Рассвете» всегда начиналось одинаково: с тяжелого гула очистных систем и запаха пережженного пластика. Холод за эти годы стал почти осязаемым, он пробирался под кожу, несмотря на слои брезента и шерсти. Отопление в жилых блоках теперь полностью зависело от технологий переработки мусора и отходов — вонючее, нестабильное, но единственное, что спасало от превращения в ледяную статую.

В общей столовой за завтраком было шумно. Отряд «чистильщиков» и рабочие теплиц обсуждали всё подряд.

— Видели небо на рассвете? — Костя, крепкий парень с вечно испачканными в мазуте руками, шумно прихлебывал пустой кипяток. — Фиолетовые всполохи уже до зенита доходят. Демоны там, наверху, совсем взбесились.

— Да ладно тебе, Кость, — отмахнулась Тамара, массивная женщина, чье лицо казалось высеченным из камня. — Небо как небо. Ты лучше скажи, сколько бедолаг за ночь у южной стены замерзло? Снова троих нашли?

— Четверых, — хмуро вставил кто-то из угла. — Лежали как бревна, даже лица инеем не покрылись.

Яна молча жевала свой завтрак. Перед ней стояла миска с вареными овощами — их не чистили, варили прямо в кожуре. Срезать хотя бы миллиметр съедобного было непозволительной роскошью. Внутри Яны было пусто. Её демон, ставший за пять лет неотъемлемой частью сознания, молчал, лишь изредка направляя её движения едва уловимым импульсом. Яна знала: он не исчез. Он рос, креп и впитывал этот холод вместе с ней.

— Лиза-то из теплиц слегла, — Тамара посмотрела на Яну. — Совсем девка бледная, кашляет кровью. Изнанка её, видать, достала. Так что, Яна, сегодня ты вместо неё в смену. Идем в пятый сектор, там работы непочатый край.

Весь день Яна работала на износ. В теплицах стоял тяжелый, влажный жар, пахнущий прелой землей и химикатами. Она копала, поливала бледные ростки, перетаскивала тяжелые мешки с удобрениями. Костя, работавший в соседнем ряду, постоянно крутился рядом.

— Слушай, Яна, — парень потер лоб грязным рукавом. — Ты же в цеху просто пропадаешь. Там скука, игла да нитка. Идем к нам в бригаду на постоянку? Я поговорю с Семенычем, он тебя мигом оформит.

— Мне в цеху спокойнее, Костя, — отозвалась та, методично вонзая лопату в грунт. – Сам здесь на замене. Вместо Яшки. К тому же, там никто не задает лишних вопросов.

— Да брось ты! Какие вопросы? У нас коллектив отличный. Вот Тамара — она хоть и ворчит, но за своих горой. Я уже не первый раз здесь. И я… ну, я всегда помогу если мешок тяжелый или насос заклинит. Ты подумай.

Яна промолчала, лишь Белый глаз на секунду вспыхнул холодным светом.

Вечером в столовой было тесно. Яна сидела за самым дальним столом, надеясь на уединение, но Костя бесцеремонно приземлился напротив, поставив свою миску.

— Ну что, надумала насчет бригады? — он улыбнулся, и Яна заметила, как он старается казаться обаятельным. — Ты сегодня молодец.

— Я просто делала свою работу, — девушка не отрывала взгляда от своей чашки.

— Знаешь, Яна… — Костя понизил голос и пододвинулся ближе. — В этом мире тяжело быть одному. Мы ведь не знаем, проснемся завтра или нет. А вдвоем… оно как-то надежнее. Я парень крепкий, за мной как за каменной стеной. Да и теплее…

Яна подняла голову и посмотрела на него как на недалекого. В её единственном здоровом глазу читалась такая смесь усталости и иронии, что любой другой бы отступил. Но Костя закусил удила.

— Ты не смотри, что я механик, — продолжал он, активно жестикулируя. — Я в на хорошем счету. Если сойдемся, я тебе такие условия выбью — сама себе завидовать будешь. Отношения сейчас — это ведь не только про любовь. Это про выживание. Я парень надежный, не предам, не брошу. Ну, что скажешь? Будешь моей?

Она медленно отставила чашку. Посмотрела на его румяное лицо, на его уверенность в том, что пара лишних калорий и теплая комната могут купить её расположение.

— Костя, ты дурачок? — тихо спросила Яна, и в тишине столовой её голос прозвучал удивительно отчетливо.

— В смысле? — парень оторопел, его улыбка слегка сползла.

— Ты говоришь о «надежности» в мире, где земля под твоими ногами может разверзнуться в любой момент. Ты предлагаешь мне «партнерство», потому что у тебя комната теплее? — она криво усмехнулась, шрам на её щеке дернулся. — Я видела, как рушатся целые армии, Костя. Я видела, как Высшие разрывают таких «надежных» парней на куски за секунду. Твои доводы… они смешны.

— Да я же по-хорошему! — вспыхнул жених, задетый за живое. — Все так живут! Одной в Зоне не вытянуть!

— Я уже вытянула пять лет, — девушка встала, подхватывая свои пустые миски. — И вытяну еще столько же. Без твоей комнаты и твоих удобрений. Ищи себе кого-нибудь попроще, Костя. Кто еще верит в сказки про «каменную стену».

Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя на спине его обиженный взгляд. Демон внутри впервые за долгое время издал звук, похожий на издевательский смешок. И знала — тихая жизнь была лишь иллюзией.

Яна вошла на кухню, чтобы отмыть налет от травяного чая со своей чашки. Старый Фёдор Михайлович, дежуривший у баков, тяжело вздохнул и попросил её помочь собрать накопившийся за день мусор. Она не стала спорить. Наполнила два тяжелых ведра отходами и сухим сором, которые служили основным сырьем для топливного отсека местного обогревателя.

Чтобы добраться до «топки», нужно было пересечь небольшой открытый участок между жилыми блоками. Яна натянула свою куртку, обула тяжелые сапоги, больше похожие на валенки, и натянула плотные варежки.

На улице царила ночь. Несмотря на весь ужас новой реальности, в ночном небе было что-то завораживающее: редкие фиолетовые искры Изнанки подсвечивали падающий мелкий снежок, превращая мертвый пейзаж в некое подобие сказки. Она уже почти дошла до технического отсека, когда боковым зрением уловила движение.

Из густой тени заброшенного склада отделился силуэт. Яна замерла, поставив ведра на обледенелый бетон.

— Не стреляй, рыжая, — раздался хриплый голос с металлическим скрежетом. — Свои.

Яна почувствовала, как сердце пропустило удар. Из темноты вышла Ирма. Её лицо, бледное и иссеченное фиолетовыми венами, казалось маской, но глаза — те самые серые глаза — смотрели с прежней колючей теплотой.

— Ирма?.. — прошептала Яна, боясь пошевелиться. — Этого не может быть. Я видела… я видела, как ты… там, в лагере…

Ирма привычным жестом достала измятую сигарету и чиркнула зажигалкой. Огонек высветил стальные скобы, скреплявшие её челюсть.

— Изнанка — капризная сука, Яна, — выдохнула она дым. — Некоторых она жрет, а некоторыми… давится. Я очнулась в кювете через три дня после того, как все стихло. Внутри всё горело, вместо кишок — какая-то слизь, но голова варила. Пришлось заново учиться дышать.

— Где ты была всё это время? — Яна сделала шаг вперед.

— Искала тебя. Но я теперь не самый желанный гость в приличных домах, — Ирма усмехнулась, обнажив металлические зубы. — Живу в старых коллекторах за Третьим кольцом. Там таких, как я, целый поселок. На том месте было гнилое место, пока не начали обживаться. Там не задают вопросов, почему ты светишься в темноте и не ешь обычную еду.

— Ирма, ты… ты мутант? — Яна посмотрела на её руки.

— Я «возвращенная», — отрезала та. — Сознание мое. Это всё еще я. Просто теперь я сильней.

Внезапно дверь блока распахнулась. На пороге стоял Костя, кутаясь в куртку.

— Яна! Ты где пропала? Фёдор Михайлович уже волнуется! — крикнул он, озираясь.

Ирма среагировала мгновенно.

— Увидимся, рыжая. Не спи на посту, — шепнула она и растворилась в тенях прежде, чем парень добежал до угла.

— Ох, Яна, ну и напугала ты меня! — Костя подлетел к ней, забирая ведра. — Стоишь тут на морозе, в пустоту смотришь. О чем задумалась?

— Просто снег красивый — тихо ответила девушка, пытаясь унять дрожь в руках.

— Снег как снег, замерзнуть только можно, — он подтолкнул её к топке. — Слушай, я всё думал о том, что в столовой говорил.

Они высыпали мусор в раскаленное нутро обогревателя. На обратном пути Костя продолжал настаивать.

— Понимаешь, Яна, я ведь серьезно. Я человек надежный. Вчера вот насос починил, мне за это буханку хлеба дали. Одной-то зачем? А так — я и замок на двери поправлю, и защищу, если что.

Она остановилась и внимательно посмотрела на него. Теперь, после встречи с Ирмой, его слова казались ей детским лепетом.

— Костя, послушай меня, — девушка положила руку ему на плечо. — Ты хороший парень. Правда. И я ценю, что ты за меня беспокоишься. Но семьи у нас не получится. У меня внутри столько шрамов, что там места для любви не осталось.

— Но как же… — парнишка понурился, его энтузиазм заметно угас.

— Давай просто дружить, — Яна слабо улыбнулась. — Будем помогать друг другу. Ты мне — с деталями для машинки и защитой, я тебе — со шмотками и советом. Это честнее будет. Согласен?

Костя помолчал, разглядывая свои сапоги, а потом вдруг широко и искренне улыбнулся.

— Ну, раз так… Друг — это тоже немало в наше время, Яна! Идет! Завтра же занесу тебе талоны на воду. По-дружески.

Они зашли в тепло блока, и Яна в последний раз обернулась на темноту улицы.

Смерть Лизы не стала громом среди ясного неба, но лагерь всё равно притих. В «Новом Рассвете» хоронили часто, но к потере молодых и толковых работников привыкнуть так и не смогли. Лиза была хорошей девчонкой — неконфликтной, исполнительной, тянула свои смены в теплицах до последнего, пока легкие окончательно не забила серая изнаночная гниль.

На небольшом пятачке за внутренним периметром собралась почти вся дневная смена. Подруга Лизы, татарка Айгуль, раз за разом вытирала слезы серым платком.

— Нормальная же девка была, — тихо всхлипывала Айгуль, обращаясь к стоявшей рядом Тамаре. — Работал человек, слова поперек никому не сказал… Как теперь без неё? Жалко-то как, Господи…

Вожак лагеря, Павел Сергеевич, стоял у «топки», заложив руки за спину. Ему едва исполнилось тридцать пять, но выглядел он на все пятьдесят: глубокие складки у рта, абсолютно седые виски и тяжелый, придавленный вечной ответственностью взгляд. Жизнь в Зоне никого не щадила, а тех, кто тащил на себе сотни чужих жизней — и подавно.

Когда тело, завернутое в тряпки, опустили в переработку, Павел Сергеевич хмуро обвел взглядом собравшихся и заговорил. Голос его, надорванный простудами, разносился над обледенелыми блоками:

— Лиза была из тех, на ком этот лагерь держится. Без лишнего шума, без жалоб. Просто делала то, что должно, чтобы мы все тут не передохли от голода. Земля ей пухом. А нам — работать дальше. Нас мороз поджимает, а Изнанка только и ждет, когда мы нюни распустим. Расходитесь по местам. Смена сама себя не отработает.

Он резко повернулся и зашагал в сторону двери. Отряд молча побрел обратно к жилым блокам. Жизнь продолжалась, шестеренки «Нового Рассвета» снова завертелись в привычном, безжалостном ритме.

Яна шла по узкому переулку между складами, направляясь в свой швейный цех. Навстречу ей, будто случайно, из-за угла навеса с дровами вышел Костя. Одетый в промасленную куртку, он широко улыбнулся, хотя глаза после похорон оставались серьезными. Получив статус друга, парень не оставлял попыток сблизиться, просто сменил тактику — действовал аккуратнее, но следовал за своей «железной леди» буквально по пятам.

— Яна, постой! — Костя пристроился рядом, подстраиваясь под её быстрый шаг. — Ты как? Тяжело это всё… Лизу жалко. Я вот подумал, может, тебе помочь чем после смены? В цеху небось опять холодина, могу обогреватель твой глянуть.

— Спасибо, Кость, Фёдор Михайлович уже глянул. Там всё нормально, — сухо ответила девушка, не замедляя шага.

— Ну, ладно… Слушай, а ты вечером в столовую пойдешь? Я там займу место у раздачи. Сегодня, говорят, Айгуль обещала лепешки спечь в память о Лизе, из старых запасов муки. Приходи, посидим по-человечески. Мы с пацанами на насосной станции редуктор запустили. Честное слово, три часа с ним возились!

Яна остановилась у самой двери цеха и посмотрела на него своим ровным, пронзительным взглядом. Белый глаз слегка сощурился.

— Костя, мы же договорились. Мы друзья. Не надо за мной ходить каждый раз, когда у меня перерыв. У тебя своей работы на узле полно.

— Да я же просто так, по-дружески! — парень примирительно поднял ладони, но улыбка выдавала его с головой. — Ну ладно, ладно, не сердись, рыжик. Работа кувырком, сам бегу. Вечером увидимся!

Он махнул рукой и поспешил в сторону ремонтных мастерских. Яна вздохнула, потянула на себя тяжелую железную дверь и вошла в цех.

Внутри пахло воском, машинным маслом и специфическим, острым ароматом дубленой кожи. Яна села за свою рабочую машинку. На столе перед ней лежала огромная, выскобленная шкура «серого прыгуна» — опасного мутанта второго поколения.

Материя была невероятно тяжелой, грубой и неподатливой. Обычные иглы ломались об нее в секунду, поэтому Яна использовала специальные, закаленные спицы. Но именно эта шкура была на вес золота для лагеря. Охотники ценили такие плащи превыше всего: уникальная структура меха позволяла буквально сливаться с местностью в «серых зонах», скрывая человеческое тепло от чутких локаторов особо опасных бесов. К тому же, эта тварь при жизни не мерзла в эпицентре Разлома, и её шкура держала тепло в разы лучше, чем любые довоенные пуховики.

Яна сосредоточилась. Под мерный, монотонный стук иглы демон в её голове затих, свернувшись плотным клубком вокруг глазного нерва. В этой рутине она находила своеобразное спасение от мыслей об Ирме, о Маришке и о замерзающем мире за стенами.

Около полудня тишину цеха нарушил резкий, дребезжащий звонок внутреннего телефона. Напарница Яны по цеху, пожилая грузная женщина по имени Клавдия, сняла трубку, послушала несколько секунд и тяжело выдохнула, вешая аппарат на рычаг.

— Яна, Марта, бросайте шитье, — Клавдия повернулась к ним, поправляя съехавший платок. — Павлик снова всех в столовую зовет. Срочный сбор.

Яна остановила маховик машинки. Какое-то нехорошее предчувствие кольнуло левый глаз.

— Ох, неужели опять кто-то умер… — тихо пробормотала напарница, качая головой и вытирая руки о фартук. — Не к добру эти сборы посреди дня. Пойдем, лучше не злить Павла Сергеевича, когда он такой дерганый.

В столовой «Нового Рассвета» яблоку негде было упасть. Люди набились так плотно, что в воздухе мгновенно стало душно и запахло сырой шерстью, мазутом и куревом. Все притихли, глядя на Павла Сергеевича. Вожак стоял у раздачи еды, его лицо в свете тусклых ламп казалось серым от усталости.

— Я собрал вас всех, потому что скрывать больше нечего, — резко начал Павлик, перекрикивая глухой ропот в толпе. — Нападения на периметр участились. За последние три дня у нас пятеро тяжелых раненых на восточном блокпосту. Людей и так не хватает, вы сами знаете, каждую штатную единицу бережем! Мы столько усилий положили, чтобы закрепиться здесь, выстроить эти стены, наладить быт… И вот опять. Мутанты словно взбунтовались. Прут на рожон, страх потеряли, лезут прямо на автоматы.

Он сделал паузу, тяжело опершись руками о край стола, и обвел зал тяжелым взглядом.

— И это еще не всё. Буквально час назад по дальней связи пришла новость из лагеря «Новая Жизнь». Они потерпели страшные потери. Там настоящая бойня была. Сейчас их охотники вообще не выходят за ограду — сидят в глухой защите, латают дыры. А вы понимаете, что это значит для всех нас?

В столовой повисла мертвая, звенящая тишина. Все прекрасно знали, кто такие охотники. Это были не просто парни с пушками, а элита, лучшие бойцы с мутантами и демонами. Именно охотники в свое время смогли сделать невозможное — они установили контакт с разумными Высшими демонами и умудрились договориться. Сделка была простой, но спасительной: в обмен на человеческое тепло, редкие металлы и энергию, демоны не трогали поселения. Более того, Высшие даже помогали людям с наладкой сложного довоенного оборудования и перерабатывающих станций. Без охотников этот хрупкий мир с Изнанкой трещал по швам. Без них в лагере становилось смертельно опасно.

Яна слушала, устремив взгляд в пол, как вдруг почувствовала, что сзади к ней кто-то пристроился. Это был Костя. Он не позволял себе лишнего, не трогал её и не пытался обнять — просто встал вплотную, прикрывая её спину своей широкой фигурой в этой давящей толпе.

Павел Сергеевич тем временем снова заговорил, чеканя каждое слово:

— В связи с этим в нашем лагере официально объявлен режим чрезвычайной ситуации. С сегодняшнего дня выходить за внутренний периметр без лишней надобности запрещено. Все внешние работы, включая дальний сбор утиля, прекращены.

               Рядом с Павликом поднялись три человека. Крупные, высокие, в тяжелых плащах из шкур прыгунов — тех самых, что Яна так усердно шила в цеху. Это были штатные охотники. Вперед шагнул старший из них, мужчина с суровым лицом и глубоким шрамом через всю бровь.

— Слушайте сюда- прогудел он, и его голос заставил людей подобраться. — Меры предосторожности теперь жесткие. Если объявим тревогу — бросаете всё и бежите в центральный бункер. Никаких «сейчас закончу» или «надо забрать вещи». Увидите фиолетовое свечение у щелей или в вентиляции — не подходить, приборов не касаться, сразу орать дежурному. И главное: если среди своих заметите странное поведение, если кто-то начнет заговариваться или уставится в одну точку — назад на шаг, сразу докладывать нам. Подменыши не спят.

               В этот момент в голове Яны с дикой, режущей болью заскулил демон. Он не просто ворочался, он шипел, как придавленная гадюка, и Яна физически ощутила, как он бешено крутится в её сознании, словно пытаясь вырваться наружу или от чего-то защититься. Левый Белый глаз обожгло изнутри знакомым фиолетовым огнем. Яна судорожно сглотнула, силясь не выдать себя перед стоящими на сцене охотниками.

               Костя рядом стоял неподвижно, но Яна слышала его тяжелое, прерывистое дыхание. Сейчас, в этой тревожной полутьме столовой, он больше не казался тем смешным, навязчивым парнишкой с его глупыми разговорами о «женитьбе» и талонах на воду. Он был собран, серьезен и готов к худшему.

Сама не зная зачем, поддавшись какому-то чисто человеческому поиску опоры, Яна сделала полшага назад, оказавшись еще ближе к нему, почти коснувшись плечом его груди. Костя даже не шелохнулся и не обернулся. Он не заметил этого движения — или, что скорее всего, просто сделал вид, продолжая бдительно смотреть на помост, но его плечо едва заметно качнулось навстречу, давая понять, что он рядом.

После собрания столовая опустела в считанные минуты. Люди расходились притихшие, придавленные новостями о чрезвычайном положении. Яна тяжелой, размеренной походкой шла по знакомому коридору в сторону своего цеха, мысленно возвращаясь к монотонному стуку швейной машинки.

Вдруг сзади послышались быстрые шаги. Костя нагнал её у самого поворота, на секунду перегородив дорогу. Прежде чем она успела хоть что-то сказать, он подался вперед, быстро, по-мальчишески чмокнул её в неповрежденную часть щеки и, смущенно улыбнувшись, тут же развернулся и убежал в сторону ремонтных мастерских.

Яна замерла. Она медленно подняла руку в варежке, сняла её и коснулась пальцами места поцелуя. Какая-то непривычная, давно забытая легкая нежность коснулась кончиков её пальцев. Едва заметная, мимолетная улыбка тронула её губы. Демон в голове недовольно завозился, но девушка проигнорировала его глухой ропот и зашла в цех.

Вечером в столовой было непривычно пустовато — не хватало доброй половины мужского населения блока. Яна сидела за своим привычным столом, то и дело поглядывая на входную дверь. Кости не было. Прошло полчаса, час, а его куртка так и не замелькала в толпе.

В груди зашевелилось нехорошее, липкое предчувствие. Не то чтобы внутри у нее вдруг вспыхнули какие-то великие чувства, нет. Просто Костя действительно был хорошим, надежным парнем, и в этом замерзающем аду было бы искренне жаль, если бы с ним что-то случилось.

Оставив свою нетронутую порцию, Яна поднялась и подошла к Тамаре. Женщина сидела на длинной лавке вместе со своим тринадцатилетним сыном. Мальчик, кутаясь в огромный не по размеру свитер, грел руки о кружку. Они пили едва пожелтевший кипяток, который лишь слегка коснулся старой, заваренной уже на третий раз заварки — местный суррогат чая.

— Тамар, привет, — она присела на край соседнего табурета. — Не видела Костю? Его на узле нет, и в столовую не пришел.

Тамара подняла на неё усталые глаза и сделала глоток из своей кружки.

— Здорово, Янка. Не дергайся ты так, живой твой кавалер. Их всех, дееспособных, Павлик после смены согнал.

— Зачем? Нападение? — Яна напряглась.

— Обучение, — вздохнула Тамара, погладив сына по коротко стриженой голове. — Нас, баб, пока не трогают, слава Богу, теплицы и цех стоять не должны. А вот мужики сейчас инструктаж получают. Охотники их учат, как с автоматами обращаться и куда бесу стрелять. Срочно из них ополчение куют. Так что придет твой Костя, куда он денется. Голодный только как волк будет.

Яна кивнула, попрощалась и вернулась за свой стол в углу. Она пододвинула к себе тарелку с вареными неочищенными овощами и сиротливый кусок серого тяжелого хлеба. Еда остывала, покрываясь тонкой пленочкой, но Яна не прикасалась к ней. Она ждала.

Костя ввалился в столовую ближе к ночи. Лицо у него было уставшее, под глазами залегли темные круги, а от одежды отчетливо пахло оружейным маслом. Он оглядел полупустой зал, и вдруг заметил Яну, сидящую в самом темном углу.

Парень поплелся к ней, на ходу пытаясь улыбнуться пересохшими губами.

— Привет… А я думал, ты уже спишь. Нас там загоняли совсем, Охотники спуску не дают, руки аж гудят.

Яна молча посмотрела на его уставший вид, а затем решительным движением пододвинула к нему свою полную тарелку и хлеб.

— Надо же! — Костя вытаращил глаза, неверяще переводя взгляд с овощей на Яну. — Это… это мне? Ты сама не ела, что ли?

— Ешь давай – отрезала девушка, поднимаясь со скамьи и запахивая куртку. — Это как другу. Чтобы завтра на смене клювом не щелкал.

— Янка… спасибо, — только и смог вымолвить потрясенный парень.

— Всё, я спать, — бросила она через плечо и быстрыми шагами направилась к выходу, чтобы не показывать, как глупо и часто забилось сердце от его преданного взгляда.

Костя, оставшись за столом, с абсолютно счастливым лицом набросился на еду. Свою порцию быстро съел. Потом уминал холодные овощи так, словно это был праздничный ужин в довоенном ресторане, и с блаженным видом закидывал в рот куски хлеба, чувствуя, что эта суровая швея с Белым глазом постепенно впускает его в свой тщательно охраняемый мир.

Следующее утро началось со стандартного, пронзительного гудка. Весь лагерь снова выстроился в столовой. Вышел Павел Сергеевич. На нем был наглухо застегнутый плащ, а лицо из-за бессонной ночи казалось еще более осунувшимся.

Тем не менее, его голос звучал твердо и уверенно. Павлик делал короткий отчет о прошедших часах:

— Докладываю по ночной смене. Около двух часов ночи со стороны старых карьеров была попытка прорыва периметра. Группа «прыгунов» шла на штурм третьей вышки. Ночные патрули и автоматчики  сработали штатно. Все атаки с успехом отбиты. Твари отброшены назад в Серую зону, у нас потерь среди личного состава нет.

В толпе раздался дружный, облегченный выдох. Люди переглядывались, на лицах впервые за последние дни появились слабые улыбки.

— Но расслабляться рано, — оборвал Паша зарождающийся гул. — Дневная смена — к работе. Охотники остаются на усиленном дежурстве. Всем занять свои места.

Яна стояла в строю, чувствуя, как демон внутри её головы недовольно, предупреждающе заворочался. По официальным отчетам всё было гладко, но её левый глаз отчетливо видел, как далеко на горизонте фиолетовые нити Изнанки сплетаются в тугой, опасный узел. Зона просто затаила дыхание перед следующим ударом.

Вечером столовая «Нового Рассвета» снова была забита до отказа. Последним зашел Павел Сергеевич. Его лицо казалось каменным в полумраке, а голос, хоть и уставший, звучал с непривычным, жестким напряжением.

— Докладываю по дневной смене, — Паша оперся о деревянный стол. — Удача снова на нашей стороне, все атаки отбиты. Но радоваться рано. Это первый раз за очень долгое время, когда твари пошли на штурм днем. Да, солнца почти нет, но едва различимая разница с ночью всё же была. Они меняют тактику, прощупывают нас на прочность, когда мы работаем. Мы выстояли, но силы патрулей на исходе. Поэтому сегодня меры экстренные. Те, кто только начал обучение, пойдут в караул уже этой ночью. Да, без опыта. Да, тяжело. Но другого выхода у нас нет.

Паша развернул серый листок бумаги и начал хмуро зачитывать список тех, кто заступает на ночное дежурство у внешнего контура. Яна слушала механический перебор имен, как вдруг среди чужих фамилий хлестко прозвучало:

— Ермолов Константин. На третью вышку, сектор «Б».

У Яны болезненно, до звона в ушах забилось сердце. Она резко обернулась и отыскала глазами Костю в толпе. Парень не стал возмущаться или бледнеть. Он молча, сжав зубы, поднялся со своей лавки и ровным шагом направился к выходу из столовой — получать снаряжение и патроны. Новобранец прошел совсем рядом, но даже не глянул в её сторону, словно полностью ушел в себя, настраиваясь на то, что в эту ночь ему, возможно, придется убивать. Или умирать.

Демон в голове Яны глухо, предупреждающе зарычал, отчего левый глаз обожгло изнутри резкой фиолетовой вспышкой.

Эта ночь стала для нее настоящим адом. Одеяла не грели, а тишина каморки казалась обманчивой и зловещей. Она так и не смогла толком уснуть, ворочаясь на жестком матрасе и чутко прислушиваясь к каждому звуку с улицы. Ей казалось, что сквозь гул очистных систем она слышит далекий треск пулеметных очередей на третьей вышке. Все мысли были только о нем — о настырном, улыбчивом парне, который еще вчера приносил ей лишний кусок хлеба.

На утренней летучке в столовой Яна стояла сама не своя. Сердце колотилось на пределе, в груди перехватило дыхание так, что она почти не могла дышать. На раздаче снова стоял Паша. Он долго говорил о ситуации на восточном направлении, о расходе боеприпасов, о том, что мороз за стенами усилился…

— …Ночной патруль с задачей справился, — Павлик наконец перевернул страницу отчета. — Потерь с нашей стороны нет. Все посты удержаны.

Только после этих слов Яну наконец отпустило. Она шумно, со всхлипом выдохнула, чувствуя, как ослабли занемевшие колени.

До обеда время тянулось как густая смола. Девушка сидела за машинкой, но игла то и дело застревала в грубой шкуре мутанта — руки не слушались. Едва дождавшись перерыва, она бросилась в общую столовую.

И наконец она увидела его. Костя брел к раздаче в самом конце очереди. Он выглядел невероятно уставшим: лицо серое, под глазами тяжелые тени, плечи опущены. Им дали поспать всего несколько часов после леденящего караула, а сразу после обеда его ждала тяжелая смена на насосной станции. Одно радовало — сегодня ночью ему точно не в дозор.

Яна, позабыв про свою обычную сдержанность и напускную холодность, быстро подбежала к нему и, ничего не говоря, крепко обняла. Она молча прижалась всем телом к его куртке, уткнувшись лицом в его плечо, словно пытаясь убедиться, что он действительно здесь, живой и теплый.

Костя на секунду обомлел, застыв от неожиданности. Но уже в следующий миг его тяжелые, натруженные руки уверенно обняли её в ответ. Он молча прижал её к себе, уткнувшись подбородком в её коротко стриженые рыжие волосы. В этом объятии среди шумной, пахнущей похлебкой столовой не нужно было никаких слов.

Вдруг опомнившись и поймав на себе удивленный взгляд проходящей мимо Тамары, Яна резко отодвинулась. Её щеки вспыхнули румянцем, скрывая шрам.

— Ой… Кость, извини, мне… мне бежать надо, в цеху работы выше крыши, Клавдия одна не справляется! — несвязно пролепетала она и, не оглядываясь, поспешно убежала прочь.

Костя остался стоять у раздачи. Усталость с его лица словно смыло волной. Он смотрел ей вслед и улыбался — так широко и счастливо, как не улыбался уже очень давно. С этой улыбкой, чувствуя, как внутри разливается долгожданное тепло, Константин Ермолов двинулся дальше по очереди за своей скромной порцией вареных овощей.

Вечером в столовой «Нового Рассвета» воздух казался особенно тяжелым, пропитанным застарелым страхом и сыростью. Яна и Костя стояли плечом к плечу в плотной толпе, устремив взгляды, где Паша на ходу разворачивал утренний рапорт. Его руки едва заметно подрагивали.

— Внимание, отряд, — глухо начал Павел Сергеевич, и по залу прокатился тревожный шепот. — Дневные атаки мы сдержали, но… удача не бывает бесконечной. К сожалению, у нас первая потеря. Вадим из четвертого инженерного, который получил осколочное ранение живота на восточном блокпосту… сегодня в полдень скончался. Толпа мгновенно взорвалась глухим, яростным ропотом. Люди подались вперед, переговариваясь и перебивая друг друга:

— Да как так-то?! Вадим же крепкий был, до обеда еще шутил!

— Хрен ли толку от этих стен, если мы от царапин дохнем? Антибиотиков нет, фильтры чинить некому!

— Изнанка нас просто измором берет, сука… Скоро все там будем!

Яна стояла, вытянувшись в струну, напряженная как деревянный кол. Каждая смерть в лагере отзывалась в её теле фантомной болью, а левый Белый глаз мелко, едва заметно пульсировал под веком. Костя рядом, уставший после тяжелой смены на насосной, шумно и прерывисто сопел, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

Все притихли только тогда, когда встал один из Охотников. В глухом плаще из грубой шкуры мутанта. Он обвел толпу ледяным взглядом и припечатал:

— Заткнулись все. Развели тут базар. Вадим погиб как боец, а не как трус. Те, кто думает, что стены нас не спасут — можете прямо сейчас идти за периметр, Изнанка быстро вас пристроит. Всем остальным — проверить оружие. Твари почуяли кровь, этой ночью они полезут снова. Спать вполовину глаза. Свободны.

Народ начал медленно, нехотя расходиться по своим блокам.

Костя вызвался проводить Яну до её каморки. Они шли по темному коридору, не произнося ни слова. У старой деревянной двери пара остановилась и замерла, глядя друг на друга. В полумраке коридора Костины глаза блестели лихорадочно и дико — страх потери и близость смерти сорвали все внутренние предохранители.

Неожиданно для Яны парень подался вперед и поцеловал её в губы. Это не было похоже на тот утренний робкий поцелуй в щеку. Он целовал её страстно, с какой-то первобытной жадностью, словно пытался надышаться перед концом света.

Девушка оторопела на долю секунды, но вечная мерзлота внутри неё вдруг треснула. Одиночество, длившееся долгие годы, и постоянное ожидание гибели выплеснулись наружу. Она ответила на поцелуй. Закинув руки ему за шею, Яна прижала парня к себе, а ногой резко толкнула дверь.

Оба, тяжело дыша, ввалились в комнату. Убранство здесь было более чем аскетичным: узкая железная кровать, потертый шкаф с вещами да швейные нитки на подоконнике. Костя, не разжимая объятий, увлек Яну за собой и толкнул на кровать. На ходу он судорожно стягивал с себя старый, вязанный свитер.

Когда тяжелая одежда упала на пол, Яна увидела его тело. Худой, бледный, с отчетливо проступающими ребрами, Костя без своих объемных рабочих курток оказался куда меньше в размере, чем казался обычно. Да и как тут быть толстым на таких скудных харчах, неочищенных овощах и изнурительной работе на износ. Но в этой худобе была своя, жилистая, упрямая сила.

Он повалился сверху на девушку, покрывая её лицо, шею и шрамы быстрыми, горячими поцелуями, гладил её огрубевшие от швейных игл руки. Два изголодавшихся по живому теплу тела слились в едином, неистовом потоке страсти, заглушая свист ледяного ветра за стеной.

Утром Яна проснулась первой. Серый, холодный свет едва пробивался сквозь заиндевевшее стекло. На её единственной подушке, уткнувшись носом в её плечо, мирно спал Костя. Его лицо сейчас выглядело на удивление спокойным и молодым, без той привычной маски усталости, которую носили все жители «Нового Рассвета».

Она слегка зашевелилась, пытаясь поправить одеяло. Парень, даже не открывая глаз, инстинктивно почувствовал это движение, глухо заворчал и еще крепче прижал её к себе, утыкаясь лицом в её рыжие волосы.

И в этот самый момент, разрушая хрупкую иллюзию мирного утра, демон в голове Яны глухо, утробно застонал. Чертов паразит внутри её черепа заворочался, заскрежетал, словно его выворачивало наизнанку от этого человеческого тепла и чужого присутствия. Он ненавидел Костю. Он ненавидел то, что Яна снова чувствует себя живой женщиной, а не подменышем Изнанки. Левый Белый глаз обожгло резкой, предупреждающей болью.

Девушка решительно отстранилась и начала спешно натягивать на себя рабочую куртку, стараясь не смотреть на Костю. Внутри всё клокотало: демон не унимался, его голос, похожий на скрежет несмазанных петель, отдавался в висках криком: «Дура! Дурааа!»

Он же, напротив, сиял. Возился со своими штанами, то и дело сбиваясь, и не переставал болтать.

— Слушай, Яна, это… это было просто нереально, — он почесал затылок, широко улыбаясь. — Я до сих пор не верю, что ты… что мы… Знаешь, я всё думал, как это будет, и представлял всякое, но чтобы вот так — с тобой, в этой каморке, посреди всей этой жути…  Я так счастлив, Яна, честное слово, я даже не думал, что в этом проклятом мире можно чувствовать себя так хорошо.

Яна слушала его в пол уха, пытаясь заглушить внутренний голос, который перешел с крика на ядовитое шипение. Наконец, Костя заметил её отстраненность. Замер, перестал суетиться и подошел к ней вплотную. Его улыбка сменилась выражением легкой паники.

— Яна… Что такое? Я что-то не то сказал? Слушай… — он запнулся, покраснел до самых ушей и отвел взгляд в сторону, а потом снова посмотрел ей прямо в глаза, серьезно и искренне. — В общем, я должен сказать. Ты у меня была первой. До этого… ну, сама понимаешь… Все мысли о выживании. Если я что-то сделал не так или был неуклюжим, ты прости, ладно? Мне правда жаль, если я.. если ты разочаровалась.

Хозяйка комнаты замерла, глядя в эти чистые, полные неуверенности глаза. Вся шелуха её «железной» защиты слетела в один миг. Она видела перед собой не бойца, не механика, а напуганного мальчишку, который только что открыл ей свою душу. Демон внутри на секунду подавился от её искреннего тепла, и Яна очнулась.

— Костя, посмотри на меня, — девушка положила ладони на его плечи, чувствуя под курткой его худощавое, дрожащее тело. — Это была лучшая ночь в моей жизни. Я пять лет жила как кусок льда, а сейчас… я чувствую себя живой. Это чувство, которое даже словами не передать, понимаешь? Ты не был неуклюжим. Ты был… нежным и настоящим…

Парень смотрел на неё широко распахнутыми глазами, словно боясь, что она исчезнет. Его дыхание выровнялось, а на лице расцвела робкая, но бесконечно счастливая улыбка. Яна не выдержала, поднялась на носочки, и сама потянулась к его губам. Костя тут же прижал её к себе, подхватил за талию и, легко оторвав от пола, закружил прямо посреди аскетичной комнаты.

В столовую они вошли почти вместе, держась на безопасной, «дружеской» дистанции, но в воздухе между ними искрилось электричество. В центре зала уже стоял Павел Сергеевич, готовый к утренней летучке.

— Слушайте все! — начал он, перекрывая гул голосов. — Ночь выдалась напряженной. Около четырех часов было массированное нападение со стороны Северного сектора. К нашему удивлению, отбились мы на удивление легко. Твари лезли вяло, словно сами не понимали, зачем сюда прутся. Либо они выдохлись, либо это был отвлекающий маневр.

Павлик обвел зал тяжелым взглядом.

— Но прошу, не вздумайте расслабляться! Потеря бдительности сейчас — это самый короткий путь в могилу. Охотники говорят, что Изнанка вокруг нас «дышит» — она затихает, чтобы потом ударить в десять раз сильнее. Продолжаем работать, продолжаем следить за периметром. Это всё.

Яна стояла рядом с Костей, чувствуя его тепло, и краем глаза видела, как Охотники, стоявшие у стены, о чем-то напряженно перешептывались. Она знала: её личное счастье — это лишь крошечный островок света в океане бесконечной, голодной тьмы.

Две недели пролетели как один затянувшийся день, сотканный из редких минут тепла и постоянного, грызущего страха. Яна и Костя больше не прятались. Лагерь, истосковавшийся по хоть каким-то хорошим новостям, принял их союз как негласное благословение. В замерзающем мире, где каждый день мог стать последним, их отношения стали для людей напоминанием о том, что они всё еще человеческий отряд, а не просто испуганные звери, забившиеся в бетонную нору.

В обеденный перерыв Тамара застала Яну у раздачи. Посмотрев на уставшее, но теперь какое-то более живое лицо швеи, грузная женщина по-матерински, от души хлопнула её по спине, отчего девушка едва не пролила суррогатный чай.

— Ну что, рыжая, пригрела-таки нашего механика? — Тамара тяжело вздохнула, но в её глазах светилась искренняя, теплая грусть. — И правильно сделала. Нечего в одиночку этот холод жрать. Вы держитесь друг за друга, слышишь? Жизнь у нас сейчас паршивая, Изнанка из всех жилы тянет, но вы хоть любовь в этом аду не потеряйте. Душу отморозить легче легкого, а вот согреть её потом… не у каждого получается. Береги его, а он пусть тебя бережет.

Костя действительно светился. Мужики из ремонтных бригад и парни из соседних жилых блоков при встрече хлопали его по плечу, подмигивали и вовсю.

После смены у насосной станции молодого механика перехватил старый мастер, Семён Валентинович — благодушный мужичок в засаленном ватнике, который помнил лагерь еще с первых дней его основания.

— Ты вот что, Костя, слушай старика, — Валентиныч наставительно поднял указательный палец, от которого пахло машинным маслом. — Девка тебе досталась непростая. С характером, со шрамами — и на лице, и внутри, сам видишь. Ты перед ней хвост не распускай и попусту не болтай. Бабе в наше время что нужно? Надежность. Чтобы пришел со смены, обнял — и вся эта изнаночная чертовщина за стенами будто бы отступила. Так что ты ласку проявляй, но и мужиком будь. Рад я за тебя, паря. Хоть погуляем на вашей свадьбе, если Пашка нам спирта выделит!

Костя слушал старого мастера, глупо улыбался и кивал, чувствуя, как внутри распирает от гордости и тепла.

Но у этой медали была оборотная, страшная сторона. Каждая смена парня в карауле превращалась для Яны в изощренную пытку. Как только Константин Ермолов заступал в дозор, она буквально сходила с ума.

Эти часы тянулись бесконечно. Днем в цеху работа просто валилась из рук: иглы ломались одна за другой, грубая кожа прыгунов казалась неподъемной, а Клавдия лишь понимающе вздыхала, не делая напарнице замечаний. Ночью же, в одиночестве тихой каморки, сон не шел вовсе. Яна лежала на спине, уставившись единственным глазом в серый потолок, и чутко ловила каждый шорох, каждый далекий гул автоматов.

Демон в голове в эти ночи вел себя странно. Он больше не кричал «Дура!». Теперь он глухо, утробно вибрировал где-то у основания черепа, словно транслировал Яне ее собственную, обострившуюся до предела уязвимость. Она больше не была одна. И эта любовь, ставшая ее величайшим счастьем, одновременно сделала ее самой беззащитной мишенью для голодной Изнанки.

Прошло еще пару недель. Серые будни лагеря тянулись своим чередом, но однажды ночью Яна проснулась от странного, совершенно нового ощущения. Демон внутри её головы больше не выл, не скрежетал и не рычал. Он… мурлыкал. Тихо, вибрирующе, словно довольный сытый кот. А потом в её сознании, переплетаясь с мыслями, поплыла странная, пугающе нежная колыбельная, которую чудовище напевало ласковым шёпотом:

В ледяной тишине, где гуляет мороз,

Среди черных разломов и пролитых слез,

Загорается крохотный, новый рассвет —

В твоем теле зажегся живой человек…

Яна резко села на кровати, тяжело дыша. Её правый глаз испуганно округлился, а левый Белый глаз тускло пульсировал в такт этому ментальному мурлыканью. Демон явно пытался сказать ей о новом жителе. О том, кого он почувствовал первым, задолго до того, как тело подало первые знаки.

Она осталась одна в пустой, холодной каморке. Рука медленно опустилась на живот, скрытый под плотным шерстяным свитером.

— Нет… Нет-нет-нет, этого просто не может быть, — испуганно зашептала Яна в пустоту комнаты, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Господи, только не сейчас. Только не в этом аду… Какая беременность? Мы же тут едва концы с концами сводим! Еды мало, от холода зуб на зуб не попадает… Костя… Боже мой, Костя!

Она закрыла лицо руками, судорожно вздыхая. Слёзы — впервые за долгие пять лет — обожгли её шрам на щеке. Это был страх, дикий, первобытный страх за крошечную жизнь, которая посмела зародиться посреди ядерной зимы и демонического безумия. Но сквозь этот страх пробивалось странное, безумное чувство чуда.

Едва дождавшись обеденного перерыва, когда Костя должен был вернуться из затяжного ночного дозора, Яна, не разбирая дороги, бросилась к его блоку. Она даже не постучала — просто толкнула тяжелую дверь и буквально ворвалась в его маленькую комнату.

Парень, уставший, только что снявший тяжелые сапоги-валенки, сидел на кровати в одном свитере и собирался прилечь. От неожиданности он подскочил.

— Янка? Что случилось? Нападение?! Ты чего бледная такая? — подбежал к ней, хватая за дрожащие плечи.

Яна смотрела на него своим пронзительным, разноцветным взглядом, ловя ртом воздух. Слова застряли в горле.

— Костя… Погоди. Никто не напал, — она перевела дыхание и крепко схватила его за мозолистые ладони. — Послушай меня внимательно. Ты только не паникуй, ладно?

— Да я и так не паникую, ты меня пугаешь! Что стряслось-то? Семён Валентинович? Павлик?

— Костя… — Яна сглотнула и опустила глаза на их сцепленные руки, а потом снова посмотрела на него. — У нас… У нас будет ребенок. Ты станешь отцом.

Будущий отец замер. Его руки в её ладонях мгновенно обмякли, а лицо вытянулось от крайнего изумления. Он стоял неподвижно несколько секунд, переводя взгляд с её лица на живот и обратно, словно его только что контузило взрывной волной.

— В смысле… отцом? — тихо, почти шепотом переспросил Костя. — Настоящим?

— Самым настоящим, дурачок, — сквозь подступающие слезы улыбнулась Яна, крепче сжимая его пальцы. — Я беременна.

И тут парня прорвало. Его лицо исказилось такой дикой, неистовой радостью, какую этот лагерь не видел со времен довоенной жизни.

— А-а-а-а! Янка! — заорал Костя на всю комнату.

Он упал перед ней на колени, обхватил руками за бедра, уткнулся лицом в её свитер, а затем резко вскочил, подхватил Яну подмышки и с легкостью оторвал от пола. Кружил её по крошечной комнатке, среди разбросанных инструментов и старых чертежей, забыв про усталость после бессонного караула. Его глаза сияли так ярко и бешено, словно два мощных прожектора, способных разогнать всю фиолетовую тьму Изнанки.

— У нас будет ребенок! Слышишь, Янка?! Живой человек! Мой… наш сын или дочка! — он целовал её лицо, шрамы, губы, смеясь как безумный. — Да пусть этот мороз хоть трижды треснет, мы его выкормим! Я все насосы лагеря переберу, я Пашке горло перегрызу за лишний паёк! Ты слышишь?! Я защищу вас!

Яна крепко держалась за его шею, кружась вместе с ним, и впервые за пять лет почувствовала, себя счастливой.

С каждым днём плотный шерстяной свитер всё хуже скрывал округлившийся живот. Демон внутри вёл себя на удивление смирно — больше не выл, а лишь изредка, сыто мурлыча, ворочался где-то в глубине сознания, оберегая новую жизнь.

Костя, которому как бойцу ополчения и караульному увеличили пайку за тяжёлые ночные дежурства, всю эту надбавку тайком проносил будущей матери. В обеденный перерыв он буквально заставлял её съедать его порцию.

— Ешь, и даже не спорь со мной! — парень хмурил брови и в упор смотрел на невесту, когда та в очередной раз пыталась отодвинуть от себя миску, настаивая, что бойцу на передовой нужно питаться лучше. — Тебе сейчас за двоих силы нужны. Мне есть кого защищать, а если ты ослабнешь, я себе этого никогда не прощу. Всё, рот закрыла и жуй!

В конце концов, скрывать очевидное стало бессмысленно, и Яна с Костей официально объявили отряду о скором пополнении. Столовая коммуны взорвалась одобрительным гулом. Мужики принялись восторженно свистеть и хлопать будущего отца по плечам, а женщины заулыбались, смахивая скупые слёзы.

Павел Сергеевич, как раз закончивший свой очередной хмурый отчёт с полей боя, опустил бумаги и впервые за долгое время искренне, тепло улыбнулся. Он поднял руку, призывая всех к тишине, и обратился к паре:

— Знаете, отряд… Мы каждый день считаем потери. Мы хороним друзей, чиним стены и жрём этот чёртов холод. И порой кажется, что Изнанка нас доконает. Но то, что у Кости с Яной будет ребёнок — это лучший ответ всей этой фиолетовой дряни за периметром! Это значит, что у «Нового Рассвета» есть завтрашний день. Ребята, от лица всего поселения и от себя лично – поздравляю! Берегите друг друга.

Конечно, в углу столовой нашлись и те, кто недовольно зароптал себе под нос. Баба Лена, вечно недовольная старуха из прачечной, насупилась и принялась бухтеть своей напарнице, Аллочке:

— Ишь, радуются они… Еды и так в обрез, картошка в теплицах бледная, как поганка, еле дышим. А тут ещё один рот! Чем кормить-то его будут? Снова у нас куски отнимать станут, чтоб дитятко не плакало? В такое время детей рожать — только мучить!

Аллочка, женщина куда более мягкая и добрая, лишь укоризненно покачала головой и тихо осадила напарницу:

— Да ладно тебе, Ленка, будет выть-то. Ребёночек — это же хорошо, это жизнь продолжается! Молодёжь у нас вон какая хорошая. А то, что же получается — одни старухи вроде нас с тобой в лагере останутся? Кто стены защищать будет, когда мы совсем сляжем? Радоваться надо, глупая ты баба. Можно подумать ты в их возрасте не хотела любви…

— Когда я была в их возрасте времена были другие!

— А бабка твоя, в войну не побоялась рожать? Если бы тогда не рожали, сейчас бы тебя не было.

— Может лучше бы и не было…

Баба Лена только надулась, развесив обиженные щёки, и отвернулась к своей тарелке.

Между тем, затишье оказалось обманчивым. Атаки мутантов возобновились с новой, утроенной яростью. Твари словно взбесились.

В одно из следующих дежурств Кости на внешнем контуре случился кошмар. Крупная группа «серых прыгунов» сумела пробить заграждение. Мутанты прорвались прямо на внутреннюю территорию поселения.

Завязался яростный, хаотичный бой прямо между жилыми блоками. Автоматчики не успевали перезаряжаться — твари нападали слишком быстро и плотно. В какой-то момент пришлось сойтись с чудовищами в жестоком ближнем бою.

Один из мутантов, свирепо клацая пастью, прыгнул на Костю из темноты. Парень ловко сумел увернуться, но когтистая лапа всё же вскользь цапнула его по плечу, разрывая ткань куртки. Бой был невероятно сложным. Но Костя больше не был тем робким механиком — сейчас он чётко знал, за что сражается, и понимал, что прямо за этими стенами находится Яна и его неродившийся ребёнок.

Лихо, с оскалом отбиваясь от наседавших тварей прикладом, Ермолов крутился волчком. Но силы были не равны. Двое мутантов обошли его с флангов, зажали в тиски и с дикой силой швырнули парня спиной об бетонную стену. Раздался глухой хруст. Костя вскрикнул от пронзительной боли и повалился на обледенелую землю.

Атаку в итоге отбили. Тварей перебили. Но одного бойца с тяжело вывихнутым плечом и сильными ушибами спешно утащили к медикам.

Яне о случившемся говорить боялись. Кирилл и Саня, близкие друзья Кости по ремонтной бригаде, топтались у входа в швейный цех, никак не решаясь открыть дверь. Они взволнованно переговаривались, на ходу подбирая слова:

— Блин, Сань, а если она от нервов ребёнка потеряет? Она же нас самих на ремни порежет!

— Да не ори ты! Говорить всё равно надо. Главное спокойно преподнести. А то вдруг вообще прямо сейчас от испуга рожать начнёт? Рано же ещё! Ладно, пошли…

Парни зашли в цех. Как только Яна услышала сбивчивый рассказ Кирилла о том, что Костя травмирован, внутри у неё всё оборвалось. Лицо побледнело, а левый глаз бешено вспыхнул фиолетовой искрой — демон внутри тоже почуял неладное и злобно зарычал в мыслях.

Яна бросила ножницы на стол и сорвалась с места. Напарница Клавдия, оценив её дикий, перепуганный взгляд, понимающе махнула рукой:

— Иди, Янка, лети давай! Отпускаю. Но уговор: когда у всех будет обед, ты вернёшься и отработаешь свою смену за машинкой. Ладно, беги уже!

— Спасибо, Клава! — на ходу крикнула Яна, натягивая куртку.

Она летела по коридорам и обледенелым переулкам лагеря сломя голову, не замечая ветра и бьющего в лицо мелкого снега. Кирилл и Саня едва успевали бежать за ней, тяжело дыша и поражаясь, откуда в этой беременной женщине столько стремительной, пугающей силы.

Яна с грохотом распахнула тяжелую дверь медицинского блока и буквально влетела внутрь. Костя лежал на кушетке, но, вопреки её страшным ожиданиям, выглядел вполне прилично. Его плечо было туго забинтовано и зафиксировано повязкой. Бинты едва были видны из-под свитера. Сам он уже сидел и даже порывался встать, недовольно морщась от боли.

Увидев его живым, она забыла обо всем на свете. Бросилась к нему, аккуратно, стараясь не задеть раненое плечо, уткнулась лицом в его здоровую сторону и крепко обняла.

Кирилл и Саня, заглянувшие в дверной проем, переглянулись.

— Пойдем отсюда, Сань, нечего тут мешаться, — тихо шепнул Кирилл. Они решили не заходить и тихо удалились.

Яна отстранилась, её глаза лихорадочно бегали по его лицу, а левый Белый глаз всё еще взволнованно пульсировал.

— Костя! Ты как? Что врач говорит? — на одном дыхании запричитала она, ощупывая его ладони. — Парни сказали, тебя об стену швырнули! Живот не болит? Ребра целы? Боже, я чуть с ума не сошла, пока бежала сюда!

Парень, несмотря на бледность, тут же расплылся в своей привычной улыбке и попытался приобнять её уцелевшей рукой.

— Рыжик, ну ты чего, тихо, тихо! — зашептал он, преданно глядя ей в глаза. — Не трясись ты так, тебе вредно. Ну, поцарапали малость, ну, плечо вылетело — так доктор его уже обратно вправил. Хрустнуло, конечно, знатно, но сейчас уже почти не болит. Честно! Твари просто завидовали, что у меня такая швея красивая, вот и решили куртку испортить.

— Тебе бы всё шутить, Ермолов! — Яна сердито шмыгнула носом, хотя в глазах у неё стояли слезы облегчения. — Там бойня была, мутанты в лагерь прорвались! А если бы… если бы сильнее швырнули?

— Если бы да кабы, — ласково перебил её Костя, целуя её в лоб. — Я когда дрался, только о вас и думал. Понял, что раскисать нельзя. Видишь, выстоял. И в следующий раз выстою. На мне теперь броня покрепче титана — вы двое.

Она прислонилась лбом к его груди, слушая, как ровно и сильно бьется его сердце. Демон в голове окончательно успокоился и снова сыто замурлыкал, баюкая ребенка. Но время безжалостно тикало — перерыв в лагере еще не начался, а Клавдия отпустила её с четким уговором.

— Мне пора, Кость, — Яна с неохотой отстранилась и поправила куртку. — Обещала Клаве, что в общий обед буду за машинкой сидеть, отрабатывать. Ты лежи, не вздумай дергаться. Рада я, что ты цел. Правда.

— Да кто мне даст тут валяться? — задорно отшутился Костя, провожая её взглядом до двери. — Павлику вон уже доложили, что я ходить могу. Семеныч небось уже у входа караулит, насосную-то чинить надо. Иди, рыжая, работай. В ужин увидимся!

Яна улыбнулась ему напоследок и вышла. На душе впервые за этот сумасшедший день было спокойно и тепло. Костя шел на поправку.

Шли недели. Живот рос, становясь всё тяжелее, а ребёнок внутри пинался всё сильнее и настойчивее, словно ему уже не терпелось выбраться наружу. Несмотря на то, что за эти пять лет в «Новом Рассвете» были и другие роженицы, а иногда к лагерю прибивались беженцы уже с совсем маленькими детьми, Яна ходила сама не своя. В её голове теперь всё было тихо — демон послушно молчал, убаюканный новой жизнью, — но обострённое женское предчувствие упрямо подсказывало, что грядёт что-то ужасное. Фиолетовые сполохи на горизонте становились гуще, и эта тишина казалась лишь затишьем перед настоящей бурей.

Костя тем временем окончательно поправился. Плечо больше не заклинивало, он снова исправно ходил в дозоры на вышку, а всё свободное время проводил в каморке Яны. Он садился рядом с ней на узкую кровать, бережно клал свои большие, мозолистые ладони на её округлившийся живот и замирал, ловя каждый толчок. Парнишка постоянно балагурил, изо всех сил пытаясь развеселить притихшую невесту.

— Ого, слышишь, как выдал? — смеялся он, убирая руку после сильного пинка. — Точно говорю, Янка, футболист растёт! Ну или механик — уже сейчас там внутри у тебя что-то перебирает и гайки крутит. Ты чего такая хмурая опять сидишь, рыжая? Ну-ка, улыбнись! Хочешь, я Айгуль попрошу для тебя что-то сладенькое приготовить? Скажу, что будущий защитник лагеря требует!

А один раз вечером он пришёл с загадочным видом, пряча руки за спиной. Глаза его сияли, как два прожектора.

— Закрой глаза, — заговорщически прошептал он. — Ну же, Рыжик, закрой!

Когда она послушно зажмурилась, Костя с гордым видом достал из-за пазухи своей рабочей куртки подарок. Раздался негромкий, металлический, но удивительно весёлый перезвон. Яна открыла глаза и увидела, что он держит в руках погремушку. Молодой папаша смастерил её сам: из тонкой медной проволоки сплёл аккуратный каркас, а внутрь насыпал шарики. Он радостно потряс игрушкой перед её лицом.

— Во, смотри! Сам сделал, на смене, пока Семён Валентинович не видел. Металл зачистил, чтоб гладкий был, ни одной зазубрины. Будет наш малыш играть!

Яна посмотрела на эту самодельную, грубоватую, но сделанную с такой безграничной любовью вещицу, и внутри неё что-то оборвалось. То ли от переизбытка нахлынувших чувств, то ли от разыгравшихся гормонов, но она вдруг закрыла лицо руками и разревелась. Слёзы текли сквозь пальцы, обжигая неровный шрам на щеке.

Костя мгновенно растерялся, улыбка сползла с его лица. Он отложил погремушку и тут же прижал Яну к себе, укутывая её в своё тепло.

— Ну ты чего, Рыжик? Ну тихо, тихо, — испуганно и ласково зашептал он, целуя её в макушку и поглаживая по спине. — Янка, ну не плачь, тебе же нельзя расстраиваться. Не понравилась игрушка, да? Ну хочешь, я её переделаю? Выброшу… найду что-нибудь другое, покрасивее. Ну что ты… Всё же хорошо будет. Мы выстоим, слышишь? Я рядом. Никому вас не отдам — ни мутантам, ни холоду этому чёртовому. Ну, тише…

Он баюкал её на своих руках, прижимая к груди, как маленькую испуганную девочку. И хотя Костя был совсем молод, в эти минуты он казался мужественным и сильным не по годам. В его крепких объятиях Яна постепенно успокоилась, а её страхи перед наступающей тьмой снова отступили назад, уступая место хрупкой надежде.

Раздался яростный и оглушительный вой, что, казалось, сам замерзший бетон жилого блока задрожал от ужаса. Началось. Мутанты и Высшие демоны навалились на поселение одновременно со всех четырех сторон, сминая все и ломая внешние заграждения.

Костя, сонный, едва успевший натянуть штаны и куртку, мертвой хваткой вцепился в руку Яны. Живот мешал ей быстро двигаться, и парень буквально тащил её за собой по темному коридору, пробиваясь к центральному бункеру.

— Быстрее, Янка, быстрее! — тяжело дышал он, озираясь по сторонам.

Вдруг прямо из вентиляционной шахты перед ними с противным писком вывалился мелкий бес — уродливая тварь с длинными когтями. Костя среагировал мгновенно: наотмашь, с глухим хрустом приложил урода кулаком в морду так, что бес отлетел к стене. Но из темноты выскочил еще один, покрупнее. Завязалась бешеная, хаотичная драка. Костя сражался как лев, защищая свою беременную невесту — он швырял монстров о стены, бил ногами и руками, не чувствуя боли.

Кое-как отбившись от наседавших бесов, он, тяжело и хрипло дыша, снова рванул Яну за руку дальше по коридору. На следующем повороте к ним прибились Саня и Кирилл. Они были бледные, с автоматами наперевес.

— Парни, прикройте! — крикнул Костя.

— Бежим к выходу, Костян! Надо через открытый пятачок прорваться, бункер там! — на ходу отозвался Саня.

Они вывалились наружу, и в лицо им тут же ударил крупный, густой снег. Вокруг царил сущий ад: редкие фонари резали темноту, а мутанты десятками лезли через верх забора, разрывая колючую проволоку. До тяжелой железной двери бункера оставалось метров двадцать. Несколько женщин и стариков, тяжело дыша, уже успели забежать внутрь.

Костя дотащил Яну до порога и с силой запихнул её в проем, к остальным. Но та мертвой хваткой вцепилась в косяк, упираясь и отказываясь отпускать его руку.

— Костя, нет! Заходи со мной! Закрывай дверь! — в панике закричала она, а левый Белый глаз бешено запульсировал от подступивших к горлу слез.

— Яна, пусти! Там пацаны! — он попытался разжать её пальцы. — Я должен помочь, периметр падает! Подумай о ребенке, сиди внутри и не высовывайся!

— Костя, умоляю! — зарыдала она сквозь шрам.

— Я вернусь! Я люблю тебя! — рявкнул он, резко вырвал свою руку и с силой захлопнул тяжелую дверь.

На улице в этот момент развернулась настоящая бойня. Чуть поодаль несколько мужчин и выживших Охотников отчаянно рубились с демонами. Костя подлетел к телу погибшего Охотника, перешагнул через него, схватил его автомат и с криком бросился в бой. Фиолетовая слизь и густая алая кровь мутантов фонтанами разлетались, пачкая девственно белый снег.

Из метели, круша легкие постройки, выполз мощный, уродливый монстр. Он был огромным, как грузовик, покрытый костяными наростами, медленный, но невероятно смертоносный. Один из Охотников — тот самый суровый мужчина со шрамом на брови — бился с этим гигантом до последнего, расстреливая в упор магазин. Издав последний, яростный клич, Охотник упал на снег, смятый тяжелой лапой, и его горячая кровь мгновенно смешалась с мутантской жижей.

Саня стоял чуть левее, поливая свинцом лезущих из темноты тварей. Но они шли бесконечным потоком, без конца и края. Боец начал выдыхаться, автомат клинил от мороза.

— Кирилл! — истошно закричал Саня, оборачиваясь.

Но было поздно. Кирилл уже хрипел, поднятый высоко над землей в лапах огромного прыгуна. Тварь с омерзительным чавканьем рвала парня на куски, и его крик захлебнулся кровью.

В этот же миг Костю тоже повалил плотный поток мелких мутантов. Они облепили его, как саранча. Один из уродов страшным ударом когтистой лапы в грудь заставил Костю упасть на колени. Это был слишком тяжелый, неравный бой. Его трясло от холода и адреналина, он смертельно устал, оружие выпало из рук. Казалось, это конец. Костя поднял глаза к небу, готовый принять смерть.

Саня, увидев, как страшно погиб Кирилл, словно сошел с ума от ярости. Собрав последние, нечеловеческие силы, он штыком отбился от наседавших на него тварей и резким, сумасшедшим прыжком подскочил к другу. Сильным рывком своего тела Саня откинул в сторону монстров, которые уже готовы были перегрызть Косте горло.

— Иди, брат! — заорал Саня, срывая голос, пока его самого со всех сторон облепляли новые гады. — Спаси ее и ребенка! Ты им нужен! Живи за нас!

Костя судорожно вытер залитое чужой кровью лицо ладонью. На глазах, несмотря на мороз, выступили жгучие слезы. Саня, раскинув руки, буквально закрывал собой друга, принимая все удары на себя, пока друг, шатаясь, поднимался с колен.

— Беги-и-и! — в последний раз истошно крикнул Саня.

Костя, сильно хромая на перебитую ногу и задыхаясь, побежал назад к двери бункера. У самого входа он на секунду обернулся. Последнее, что запечатлелось в его памяти в свете гаснущего прожектора — это то, как Саня, его верный друг, исчезает в пасти того самого огромного, медленного монстра. Гигантская костяная клешня с глухим треском сомкнулась на теле парня, разрывая его пополам.

Костя со слезами и криком боли ввалился в спасительный бункер, и тяжелая бронированная дверь за его спиной с грохотом отсекла наружный ад.

В бункере стоял невообразимый хаос. Воздух был пропитан запахом страха, пота и застарелых тряпок. Кто-то в углу неистово молился, сжимая в руках обрывок иконки, другие рыдали в голос, уткнувшись в колени. В самом дальнем углу на бетонном полу, в луже собственной крови, лежал Павлик. Он был бледен как полотно, а его лицо исказилось от дикой боли. Он дрожащей рукой пытался затянуть на культе предплечья бурые, пропитанные кровью тряпки.

— Мы все умрем! Нас сейчас раздавят, как насекомых! — истошно вопил какой-то парень у входа, вцепившись в волосы.

— Заткнись, дурак! — прохрипел Павлик, сплевывая кровь. — Дай хоть спокойно сдохнуть, если воевать кишка тонка!

Костя, тяжело дыша, стоял посреди этого ада. Его куртка была превращена в лохмотья, лицо в сплошную маску из грязи и запёкшейся крови. Плечи опущены, автомат в руках дрожал. Яна, едва пробившись сквозь толпу, оказалась рядом. Она хотела что-то сказать, дотронуться до него, но их разговор прервал оглушительный, сотрясающий стены удар. Дверь, рассчитанная на прямое попадание, начала медленно вминаться внутрь под напором чудовищной силы.

В бункере началась истерика. Женщины, прижимая к себе детей, визжали так, что закладывало уши. Костя обвел взглядом присутствующих в его глазах, на секунду, промелькнула бездна осознания: это конец.

Дверь со скрипом прогнулась, металл лопнул. В образовавшуюся щель начали пролезать длинные, покрытые хитином клешни и извивающиеся щупальца, с которых капала черная слизь.

Яна, не раздумывая, решительно выхватила автомат из ослабевших рук Кости. Она отбросила в сторону страх, встала перед любимым и прицелилась в щель. Рядом с ней, сбросив оцепенение, поднялись еще несколько мужчин. Кто-то схватил тяжелую табуретку, кто-то выставил перед собой заточенный кухонный нож.

— Негоже прятаться за беременной бабой! — крикнул один из мужиков, сжимая в кулаках ножку табурета.

— А ну, мужики, давай, покажем им!

Дверь окончательно сдалась и вылетела с петель. В проеме показались оскаленные пасти мутантов. Яна нажала на спуск. Очередь разорвала тишину, бесы заскулили, захлебываясь своей кровью. Мужики с воплями бросились вперед, яростно дубася мелких бесенят табуретами и ножами.

Будущая мать, наплевав на огромный живот, рванулась в самый центр схватки, прикрывая Костю. И в тот момент, когда казалось, что волна мутантов вот-вот захлестнет их всех, раздался громоподобный боевой клич. Этот звук был чистым, как лезвие клинка, и яростным, как сама смерть.

Сверху, прямо через пролом в потолке или просто ворвавшись сквозь строй тварей, в бункер упала фигура. Белые дреды замелькали в полумраке, а в руках у воительницы взревел огнемет.

Это было похоже на танец безумия. Валькирия двигалась с грацией хищника, её огнемет плевался короткими, точными порциями чистого пламени, превращая мутантов в обугленные головешки ещё до того, как они успевали коснуться людей. Она работала как слаженный механизм: удар прикладом в челюсть одного, выстрел в упор другому, резкий разворот и вспышка огня, отсекающая щупальца от входа. Золотистые искры плясали на её броне, а каждый её взмах ножом оставлял за собой аккуратные отрубленные конечности. Одной рукой она буквально «сметала» ряды монстров, создавая вокруг себя и выживших мертвую зону, куда ни одна тварь не могла прорваться живой. Огненный шлейф и запах жженой плоти окончательно обратили демонов в бегство. Они метались в узком пространстве бункера.

Фигура стояла посреди заваленного трупами мутантов прохода. Чёрный плащ был забрызган фиолетовой жижей, на голове тускло поблескивал шлем, из-под которого выбивались те самые белоснежные дреды. Тяжёлые ботинки намертво впечатались в окровавленный пол. Ствол огнемёта в её руке наконец опустился, больше не представляя угрозы.

В бункере повисла звенящая, мертвая тишина. Слышно было только, как хрипит в углу Павлик.

Незнакомка медленно подняла свободную руку и сняла шлем.

Люди ахнули. На её бледном лице, покрытом ритуальными татуировками, отчётливо переплетались пульсирующие фиолетовые жилы Изнанки. Но страшнее всего были металлические скобы: они намертво скрепляли её раздробленную челюсть. Когда она сделала вдох, из-под распахнутого ворота плаща блеснула массивная стальная вставка — сложный каркас, который удерживал искалеченную грудную клетку и помогал ей дышать.

Каждый её шаг по бетонному полу отзывался тяжелым, неестественным стуком — половина её тела явно была заменена протезами.

Но когда Ирма полностью развернулась к толпе и свет от горящего коридора упал на её искалеченное, но такое знакомое лицо, Яна почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Удивление и шок волной накрыли бункер. Сзади послышался чей-то приглушенный вскрик. Та самая Ирма стояла перед ними – полукровка.

Когда первое оцепенение прошло, бункер захлестнула волна паники и слепой ярости. Люди, ещё не отошедшие от смертельного ужаса, разглядели фиолетовые жилы и металл на лице пришелицы. По бункеру покатился агрессивный, дикий гомон:

— Это же полукровка! Тварь из Изнанки!

— Добивать её надо, пока она нас тут всех не пожгла! Вы посмотрите на неё — она же наполовину мутант! Завалим её, мужики!

Толпа качнулась вперед, но Яна, тяжело дыша, решительно сделала шаг вперед и закрыла Ирму своим телом. Автомат все еще был у нее в руках.

— Назад! — рявкнула рыжая так, что крикуны поперхнулись своими словами. — Только суньтесь к ней, я самолично каждого из вас уложу! С ума посходили?! Она вам жизнь только что вернула!

Яна резко развернулась и, отбросив автомат, крепко обняла подругу. Ирма от неожиданности замерла, её тяжёлый огнемёт съехал на сторону. Из-под челюстных скоб воительницы вырвалась характерная, грубоватая тирада:

— Слышь, рыжая, ты какого хрена творишь? — прохрипела Ирма, пытаясь отстраниться, но всё же прижимая Яну рукой. — Ты чего с пузом-то? Арбуз, что ли, целиком проглотила, пока меня не было? Или у вас так пайку увеличили, что тебя вширь разнесло?

Яна, сквозь подступающие слёзы облегчения, громко засмеялась. Она взяла ладонь Ирмы и насильно положила её себе на плотный, округлый живот. Прямо в этот момент ребёнок внутри, словно приветствуя тётку, с силой толкнулся прямо в ладонь воительницы.

Ирма заметно прифигела. Её глаза под округлились, а на лице проступила искренняя, обалдевшая улыбка.

— Охренеть… — выдохнула белобрысая, убирая руку. — Живой, бляха-муха… Реально человек там сидит! Ну ты даёшь, Янка. Рожать посреди этого апокалипсиса — это надо совсем без башни быть. Ладно, колись, кто этот смертник, который бы вызвался быть отцом? Кто у нас тут такой смелый?

Яна улыбнулась и повернулась к Косте. Парень стоял чуть поодаль, едва живой, бледный, шатающийся от усталости и боли, и во все глаза глядел на эту невероятную картину.

Ирма повернула голову, оглядела Костю с ног до головы и громко, залихватски присвистнула. Хмыкнула, подходя ближе и бесцеремонно разглядывая парня. –

— А я ведь видела тебя там, на площади, у вышки. Как ты от этих прыгунов отбивался. Лихо ты им приклады раздавал, зубастый оказался. Хвалю. Настоящий боец.

Костя только сглотнул, не зная, как реагировать на похвалу от полукровки, но в глазах его появилось уважение.

Ирма не стала терять времени. Она развернулась к выходу из бункера, засунула два пальца в рот и издала пронзительный, свистящий сигнал. На её зов с улицы, из метели, в разрушенный проём начали заходить странного вида люди. Нельзя сказать, что они были мутантами, но выглядели дико: у кого-то вместо рук стояли протезы, у кого-то по коже шли такие же фиолетовые изнаночные жилы, все в тяжелой, кастомной броне.

— Так, слушать мою команду! — гаркнула Ирма на весь бункер, по-хозяйски расхаживая между испуганными жителями. — Свои пукалки опустили, мы пришли вас вытаскивать. Мои ребята сейчас займутся ранеными, Павлика вашего в первую очередь перевязать надо, а то сдохнет от потери крови. Все, кто может самостоятельно переставлять копыта — бегом на выход! Живее, шевелитесь! Здесь оставаться нельзя, периметр стёрт в порошок, к утру тут будет филиал ада. У нас есть своя база, там скрытый сектор. Окажем нужную медицину, накормим нормальной жратвой и обогреем. Двинули!

К Косте подошел крепкий, широкоплечий мужик. Из его шеи и подбородка торчали точно такие же поддерживающие металлические скобы, как у Ирмы. Не говоря ни слова, громила по-медвежьи подхватил раненого и бледного парнишку под руку, буквально взвалив часть его веса на себя, и попёр к выходу. Благодаря этой мощной поддержке скобированного, Костя смог уверенно переставлять ноги, хотя его всё ещё потряхивало.

Яна шла, держась плечом к плечу с Ирмой. Вокруг них суетились люди, подбирая пожитки.

— А я смотрю, ты времени зря не теряла, — негромко заметила подруга, косясь на профиль Яны. — Воюешь вон даже с малым наперевес… Ну, рыжая, ну даёшь. Не побоялась же с автоматом на амбразуру лезть в таком положении?

— Да я вообще пять лет автомат в руках не держала — тихо, качая головой, отозвалась девушка. — Всё за машинкой швейной сидела… Думала, отвоевалась своё. А тут как прижало — само всё вспомнилось. За него испугалась. За них обоих.

— Вспомнилось у неё, ага, — усмехнулась Ирма, поправляя ремень огнемёта. — Руки-то помнят, как затвор передёргивать. Ладно, не дрейфь. До базы дойдём, там тепло, врачи наши тебя посмотрят. Парень твой, кстати, хоть и пожёванный, но стержень у него есть.

Костя, хромая рядом под присмотром молчаливого громилы, то и дело бросал на Яну короткие, полные облегчения взгляды. Он едва переставлял ноги, но шел.

Колонна фур с выжившими растянулась по заваленным обледенелым хламом улицам бывших городов. Вокруг высились мрачные скелеты заброшенных многоэтажек, пустые глазницы окон которых провожали ехавших безмолвным конвоем. Пару раз из темноты переулков пытались выскочить оголодавшие мутанты, но бойцы Ирмы реагировали молниеносно: слаженный, сухой треск модифицированных автоматов — и туши тварей оставались остывать на снегу. Полукровки отстреливали каждого урода ещё на подлёте, не давая лагерникам даже испугаться.

В сизых, густых сумерках колонна наконец упёрлась в огромные, намертво сваренные металлические ворота. Когда створки со скрежетом поползли в стороны, у людей из «Нового Рассвета» перехватило дыхание.

За воротами скрывалась настоящая, давно забытая цивилизация. Здесь не было гнетущей темноты и вечной экономии: улицы между подземными ярусами были залиты ярким светом электрических фонарей, кое-где весело моргали неоновые вывески местных мастерских и распределительных пунктов, гудели мощные генераторы, а изо всех вентиляционных шахт валило долгожданное, живое тепло.

Яну и Костю сразу же отделили от общей толпы и повели в медицинский блок. Кабинет первой помощи был до потолка залит чистым, слепящим белым светом, пах антисептиками и медикаментами.

Пожилой доктор в чистом халате, осмотрел их быстро и профессионально.

— Так, мамочка, у вас всё в порядке, — доктор мягко похлопал Яну по плечу, закончив быстрый осмотр её живота. — Малыш сидит крепко, сердцебиение в норме, только истощение лёгкое. Ступайте, вам нужно поесть и отдохнуть.

Ее быстро отпустили, но стоило ей сделать шаг к выходу, как врач повернулся к Косте и нахмурился, разглядывая его порванное колено и синяки от ударов. Доктор тут же зашуршал ампулами, включил дополнительную лампу и натурально начал «колдовать» над парнем, подзывая медсестру.

— А вот твоего кавалера, милочка, я не отпущу, — строго отрезал эскулап. — У него сильное растяжение связок, подозрение на трещину в ребре и дикое переутомление. Оставляю его пока здесь.

Яна мгновенно занервничала, вцепилась в край стола и сделала шаг назад к Косте. — Какое «оставить»? Доктор, ему нельзя, мы только пришли… Я одна не пойду!

В этот момент в кабинет, бесцеремонно звякнув броней, зашла Ирма. Она оценила панику подруги, перевела взгляд на врача и вмешалась в разговор:

— Слышь, док, ты не крути тут свои порядки, — солдатка опёрлась на косяк, скрестив руки на металлической вставке на груди. — Девка и так натерпелась. Реально его запереть надо?

— Ирма, не зли меня, — проворчал доктор, не отрываясь от шприца. — Парень на ногах не стоит, у него адреналин сейчас спадёт, и он пластом ляжет. Ему нужен покой, нормальные блокаторы боли и капельница с физраствором. Если выпишется сейчас — останется калекой без ноги. Тебе нужен такой?

Ирма присвистнула, посмотрела на притихшую Яну и решительно кивнула:

— Ладно, док, убедил. Пускай лежит. Зато целее будет. Рыжая, пошли отсюда, не мешайся. Костян никуда не сбежит.

Бледный парень с кушетки слабо, но ободряюще улыбнулся Яне.

Ирма подхватила подругу под руку и повела её по чистым коридорам базы в небольшую, уютную столовую. Когда перед Яной поставили тарелку, у неё буквально потемнело в глазах от изобилия.

Настоящая цивилизация баловала своих гостей: на чистой посуде лежал толстый кусок свежего белого хлеба, щедро намазанный настоящим сливочным маслом, рядом красовались сочные, спелые фрукты из подземных гидропонных теплиц, а в кружке дымился ароматный, крепкий чёрный кофе со сливками. Запах стоял такой, что демон в голове даже не пикнул — кажется, он тоже захлебнулся слюной.

Яна, позабыв про все приличия, буквально набросилась на еду. Она жадно откусила хлеб, пачкая губы маслом, и зажмурилась от удовольствия, запивая всё это блаженство горячим кофе.

Ирма сидела напротив, подперев кулаком скобированную челюсть, и негромко, добродушно смеялась, глядя на эту картину.

— Ну ты и молотишь, рыжая! — хохотнула воительница, качая белоснежными дредами. — Сразу видно — баба за двоих уминает. Ты помедленнее, а то завернёт твой арбуз внутри от непривычки. У нас тут еды навалом, никто у тебя тарелку не отберёт.

Яна проглотила кусок, блаженно зажмурив правый глаз, и выдохнула:

— Ирма… ты не представляешь. Мы пять лет жрали эту сиротскую мороженую картошку и кипяток, который заварки только краем коснулся. Я уже забыла, что у еды бывает вкус! А твой… доктор… он точно Костю вылечит?

— Да вылечит, куда он денется, — девушка махнула рукой и пододвинула к Яне тарелку с фруктами. — Док у нас старой закалки, ещё до катастрофы людей латал. Сейчас Костяна твоего на ноги поставит, химии в него зальёт полезной, и вернёт тебе как новенького. Ты давай, налегай на витамины. Нам ещё твоего мелкого встречать, когда время придёт. Жевать, я сказала!

Вслед за Яной в столовую потянулись и остальные выжившие из «Нового Рассвета». Люди заходили робко, озираясь по сторонам, словно боялись, что всё это великолепие сейчас исчезнет. Но когда перед ними начали выставлять глубокие тарелки с горячей, дымящейся едой, зал наполнился звяканьем ложек и тихими, не верящими вздохами.

Это была реальная, настоящая, вкусная еда. Полусырые нечищеные овощи и пустой кипяток цвета мочи, которые они изо дня в день жевали в лагере последние годы, надоели всем до зубовного скрежета. В «Новом Рассвете» из-за постоянных перебоев со светом, слабых генераторов и собачьего холода в теплицах всё росло невероятно медленно, а пайки урезались с каждым годом. Здесь же, на базе, где заправляла Ирма, всего было в достатке. Вокруг было непривычно светло, сухо и чисто.

Блондинка лениво отпила кофе из своей кружки и, оглядывая жадно жующих новеньких, хмыкнула:

— Ишь, жрут сидят, аж за ушами трещит, — воительница качнула дредами и ядовито усмехнулась. — А ещё ночью на меня с ножами кидались и придушить хотели прямо в бункере. Мутантка им, видите ли, не понравилась. Ну да ладно, пусть набивают брюхо, мне не жалко. Добрые мы сегодня.

Яна, покончив со своим хлебом, отодвинула пустую тарелку и с любопытством подалась вперед:

— Слушай, … А откуда вообще всё это? База огромная, свет горит везде, генераторы пашут на полную, тепло… Как вы такую махину в одиночку содержите?

Ирма закинула ноги в тяжелых ботинках на соседний табурет и заговорщически подмигнула:

— В одиночку? Ага, щас. Секрет фирмы, Рыжая, в правильном распределении рабочей силы. У нас в самом низу, на нижних ярусах, мутанты пашут.

Яна едва не поперхнулась остатками кофе и округлила правый глаз:

— Мутанты?! Живые?

— Ну а какие ещё, мертвые не работают, — хладнокровно пояснила Ирма. — Мы их отловили и работать заставили. Они же сильные и тупые, как пробки. Зато выносливость у них раз в сто больше, чем у обычного человека. Им этот мороз и радиация вообще по боку. Вот они у нас внизу на генераторах в три смены и вкалывают. Больше тысячи голов сейчас внизу пашет, как миленькие. Обеспечивают нам полную автономию.

Яна удивленно присвистнула, качая головой.

— Ну вы даёте… — выдохнула она, глядя на неоновые трубки, весело мигающие над раздачей. — Больше тысячи… Теперь понятно, почему у вас тут всё так цивильно.

— А то! — гордо ухмыльнулась Ирма. — Мы даже неоновые вывески себе смастерили, чтоб совсем как в старые добрые времена было. А я вообще люблю киберпанк.  Эстетику посреди апокалипсиса. Ладно, хрен с ними, с мутантами. Ты мне лучше скажи, арбузик мой, когда у тебя по плану час Икс? Когда рожать-то собираешься?

Яна ласково опустила руку на свой огромный живот, который сейчас мирно переваривал королевский завтрак, и прикинула в уме:

— Да …примерно через месяц уже. Прыгает там вовсю, места мало ему стало.

Ирма посмотрела на её руку, и её суровое лицо со скобами на челюсти смягчилось. В глазах воительницы промелькнула настоящая, чистая радость за подругу.

— Через месяц, значит… Отлично, — кивнула белобрысая, легонько стукнув ладонью по столу. — Как раз твой механик успеет кости собрать, а док тебя к родам подготовит. Ты не дрейфь, Рыжая. Родишь в лучшем виде, я лично у дверей операционной с огнемётом дежурить буду, чтоб никто не мешал!

Жизнь на новой базе потихоньку налаживалась. Шок от потери «Нового Рассвета» постепенно притуплялся, вытесняемый сытой, теплой и удивительно стабильной реальностью. Бывших лагерников быстро определили на новые рабочие места. Те теплицы и кухни, о которых говорила Ирма, требовали рук, поэтому часть людей с радостью ушла в общепит — чистить настоящую, крупную картошку и печь хлеб в электрических печах теперь казалось благодатью. Мужиков из ремонтных бригад определили на производство и обслуживание нижних технических ярусов, а самые крепкие и обозленные на Изнанку парни решили податься в оборону, встав в один строй с полукровками.

Но для Яны весь этот огромный, гудящий мир сужался до размеров одной больничной палаты, залитой белым светом.

Каждый день, тяжело переваливаясь из-за огромного живота, она приходила к жениху. Парень долгое время лежал бледный, осунувшийся после сложной операции — док несколько часов «колдовал» над его раздробленным коленом и порванными связками. Чтобы спасти ногу и вернуть ей подвижность, врачу пришлось пойти на крайние меры.

Девушка тихо вошла в палату, неся в руках кружку со свежим ягодным отваром. Костя полулежал на подушках, его правая нога покоилась на специальной подушке, а из-под бинтов тускло поблескивали тяжелые титановые скобы, скрепляющие кость и фиксирующие сустав снаружи.

— Пришла, рыжая моя, — улыбнулся он, хотя на лбу от слабости выступили капельки пота. — А я как раз лежу и думаю: принесет мне сегодня моя невеста что-нибудь вкусненькое?

— Меньше болтай, Ермолов, — ласково проворчала Яна, присаживаясь на край койки и ставя кружку на тумбочку. — Тебе доктор велел лежать смирно. Как нога? Сильно дергает?

— Да терпимо. Док туда столько химии закачал, что я её почти не чувствую. Зато смотри, какая штуковина, — он кивнул на металлические зажимы. — Буду как новенький.

В этот момент дверь палаты открыла Ирма. Она зашла без шлема, лениво жуя яблоко, и оглядела Костю своим оценивающим взглядом. Заметив металл на его ноге, воительница залихватски хохотнула:

— О, здорово, железный человек! Смотрю, док из тебя отличную деталь собрал. Поздравляю, Костян, теперь ты тоже в нашем клубе. По образу и подобию, так сказать. Наполовину полукровка! Еще пару штурмов — и соберем из тебя полноценного киборга.

Костя слабо, но искренне улыбнулся, переводя взгляд с Ирмы на Яну:

— Да я не против. Главное, чтобы  потом мог автомат держать и… вот этот арбуз поднимать, — он аккуратно свободной ладонью коснулся Яниного живота. — А скобы… скобы даже солидно выглядят.

— Ладно, шутки в сторону, — Ирма посерьезнела, опершись на спинку кровати. — Яна, тебя док ждет. Хватит тут сиделкой работать, пора твоим пузом вплотную заняться. Время-то поджимает.

Будущая мамочка прикусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, липкого страха. Демон в голове молчал, но её собственное женское волнение зашкаливало.

— Да знаю я… Просто страшно. В «Новом Рассвете» бабы рожали, конечно, но там всё как-то… на авось было. А тут эти приборы, свет этот слепящий.

Костя крепче сжал её пальцы:

— Рыжик, ну ты чего? Док же мировой мужик. Он меня буквально по кусочкам собрал, неужели с малышом не справится? Всё будет хорошо. Я же обещал тебе.

Ближе к вечеру Яна заглянула в кабинет к пожилому врачу. Доктор сидел за столом, изучая какие-то графики. Увидев бледную, перепуганную швею, он снял очки и мягко указал на стул напротив.

— Присаживайся, Яна. Чего дрожишь, как осиновый лист? На тебе лица нет.

— Доктор… – она сглотнула, опуская руки на живот. — Я насчет родов. Ирма сказала, что вы лично будете принимать. Это правда?

— А кто же еще? — удивился старик, добродушно хмыкнув. — У меня тут, конечно, есть пара интернов из бывших, но такой важный случай я никому не доверю. Ты у нас женщина особенная, со своим… внутренним пассажиром. Твоя задача — слушать меня и дышать, когда скажу. Твой Костя к тому моменту уже на костылях, но у дверей стоять будет, я ему разрешу. Поняла меня?

— Поняла… — Яна чуть расслабилась, чувствуя, как уверенный, спокойный тон врача разгоняет её страхи. — Спасибо вам, док.

— Вот и умница. Иди к своему железному механику, покорми его. И сама поешь как следует. Через пару недель нам понадобятся все силы, какие у тебя есть.

Но ребёнок ждать две недели не собирался. Малыш решил, что с него хватит ледяных бункеров, подземных лагерей и вечного ожидания, и запросился наружу уже на следующее утро.

Ирма, как обычно, бесцеремонно звякнув броней, зашла в комнату к Яне, чтобы вместе пойти на завтрак. Но стоило воительнице взглянуть на подругу, как она замерла в дверях. Та сидела на краю кровати, бледная, растрепанная и сама не своя. Руки её судорожно сжимали подол ночной сорочки.

— Слышь, Рыжая, ты чего зависла? — нахмурилась Ирма, делая шаг внутрь. — Опять твой арбуз тебя терзает? Пойдем, там повара свежий хлеб испекли, пока горячий.

Яна подняла на неё испуганный, округлившийся правый глаз. На её щеке мелко подрагивал неровный шрам.

— Ирма… я его не чувствую, — хрипло, едва слышно выдавила роженица. — Вообще. Ни одного толчка с самого рассвета. Живот каменным стал, как булыжник. И… и в голове пусто.

Блондинка мгновенно посерьезнела. Смертоносная Валькирия, не боявшаяся сотни мутантов, заметно занервничала. Она быстро подошла к кровати и опустилась на корточки перед подругой.

— В смысле пусто? А твой этот… пассажир фиолетовый?

— Затих, — Яна покачала головой, сглатывая подступивший к горлу ком. — Вообще тишина. Гробовая. Будто и не было никогда никакого демона во мне. Только холод внутри. Мне страшно.

— Так, отставить сырость! — гаркнула Ирма, хотя её собственные пальцы слегка дрогнули. — Идти сможешь? К доку надо. Срочно.

Девушка сделала короткий, вымученный кивок и попыталась подняться. Но стоило ей встать на ноги, как резкая, пронзительная волна боли скрутила её пополам. Ноги подкосились.

Ирма среагировала как на поле боя: перехватила подругу поперек талии, закинула её руку себе за шею и буквально потащила на себе, тяжело печатая шаг берцами по коридору.

По дороге к медблоку из бокового коридора к ним выскочил какой-то поселенец из новеньких, размахивая какими-то бумажками:

— Ирма! Там на третьем ярусе генератор коптит…

Та же в свою очередь даже не притормозила. Она повернула к нему свое искалеченное скобами лицо и рявкнула так, что у мужика бумага из рук вылетела:

— Пошел к черту со своим генератором! Рожаем мы, слепой, что ли?! Проваливай с дороги, пока я тебе ноги не вырвала!

Мужик в ужасе вжался в стену, а Ирма со своей тяжелой ношей буквально выбила дверь в кабинет доктора.

Доктор, увидев эту картину, не проронил ни единого лишнего слова. Хладнокровию старого врача можно было только позавидовать. Он мгновенно указал на операционный стол, на ходу натягивая стерильные перчатки и включая слепящие лампы белого света.

— Так, укладывай её аккуратно. Быстро, быстро! — командовал док.

Он провел быстрый осмотр, нажимая ладонями на окаменевший живот Яны. Лицо его оставалось сосредоточенным.

— Ну, девица, поздравляю. Две недели отменяются. У нас полное раскрытие.

Яну накрыла очередная мощная схватка. Тяжело дыша, и сквозь пелену боли уцепилась за рукав Ирмы, которая так и осталась стоять рядом.

— Док… а Костя? — прохрипела роженица, ловя ртом воздух. — Костю позовите… Он же… он обещал быть рядом… Он сможет прийти?

Боевая подруга, у которой Яна сейчас со страшной силой сжимала ладонь, смачно, по-черному выругалась:

 — Да ёлки-палки, рыжая! Мужик нужен при зачатии! А рожать мы, бабы, и сами умеем! Придет твой Костя, никуда не денется, я лично его на костылях сюда притащу, когда всё закончится. О ребенке сейчас думай, дура! Тужься давай!

Доктор строго зыркнул на Ирму из-под очков, но поддержал:

— Она права, Яна. Сконцентрируйся. Костя твой лежит на соседнем этаже, живой и здоровый. Сейчас главное — родить. Давай, милая, на счет три.

Роды были долгими, тяжелыми и страшными. Яна кричала так, что срывала голос, сходя со ума от дикой боли. Ей казалось, что её тело разрывают на части те самые мутанты из Изнанки. Но каждый раз, когда силы покидали её, железная хватка Ирмы и спокойный, приказной голос доктора возвращали её к реальности. Демон в голове так и не проснулся — он словно забился в самый дальний угол, уступая место настоящему, человеческому чуду.

Наконец, спустя несколько бесконечных часов, кабинет огласил громкий, заливистый и чистый крик новорожденного.

Док ловко подхватил пищащий комочек, быстро обрезал пуповину и принялся за замеры.

— Так, парень у нас крепкий. Три двести, — улыбнулся старик, обтирая малыша пеленкой. — Ну-ка, мамочка, смотри, кого родила.

Счастливая, совершенно обессиленная Яна приоткрыла правый глаз. Доктор аккуратно опустил младенца ей на грудь. Мальчик. Крошечный, сморщенный, с отчетливо заметным на свету рыженьким пушком на голове. Абсолютно хорошенький, чистый человек, родившийся посреди ядерной зимы. Она коснулась губами его теплого лба и тихо заплакала, но теперь это были слезы безграничного счастья.

Из-за тяжелых родов новоявленная мамочка потеряла очень много крови. Лицо её было белым, как больничная простыня. Доктор категорически запретил ей вставать и велел оставаться в палате под капельницами.

Пока Яна спала чутким сном, Ирма осталась дежурить в палате. Белобрысая воительница, привыкшая держать в руках только тяжелый, пахнущий гарью огнемёт, сейчас сидела на стуле, аккуратно баюкая на руках маленький сверток.

Она смотрела на рыжего мальчишку, и на её жестком лице, стянутом металлическими скобами, проступило совершенно несвойственное ей выражение. Откуда-то в этой суровой солдатке проснулась удивительная, чистая женская нежность и ласка. Осторожно, самым кончиком пальца коснулась крохотной ручки малыша, и тот инстинктивно ухватился за её палец.

— Надо же… мелкий какой, — тихо, почти беззвучно прошептала Ирма, и её фиолетовые жилы на лице будто стали бледнее. — И совсем не боится… Ну привет, пацан. Добро пожаловать. Тетка Ирма тебя в обиду не даст.

Дверь палаты со скрипом приоткрылась. На пороге стоял Костя. Как только до него дошли слухи, что он стал отцом, парень просто физически не смог оставаться на своей койке. Слабый, шатающийся, бледный как смерть, он буквально приполз сюда.

Увидев Ирму со свертком и спящую Яну, он замер. Его измученное лицо тут же расплылось в такой широкой, глупой и счастливой улыбке, что казалось, она не помещается у него на лице.

— Сын?.. — беззвучно одними губами спросил он, с трудом делая шаг к кровати.

Яна от шороха открыла глаз и слабо улыбнулась мужу:

— Сын… Рыжий.

Ирма аккуратно, словно величайшую ценность, переложила младенца на кровать рядом с мамой, а потом посмотрела на качающегося от слабости Костю и ехидно хмыкнула, возвращая свою привычную суровость:

— Да уж, смотрю я на вас… Доходяги размножаются, блин, один краше другого — мать прозрачная, отец вообще на ногах не стоит, ветром шатает.

Шутка была грубой, в чисто ирминском стиле, но палата тут же взорвалась тихим, счастливым смехом.

Прошла неделя. Яна быстро шла на поправку благодаря хорошей еде и уходу. Костя уже уверенно ходил, вовсю хвастаясь своими скобами на ноге. Молодая семья наконец воссоединилась в своей новой, чистой и теплой комнате. Малыш рос спокойным, а демон в голове, кажется, окончательно пропал.

Как-то раз вечером Ирма заглянула к ним в гости. Она по-хозяйски уселась на стул, закинув ногу на ногу.

Пара переглянулась. На их лицах появилось на удивление серьезное, даже торжественное выражение. Костя подошел к Ирме и сел напротив, а Яна, держа на руках спящего сына, тихо заговорила:

— Мы тут с Костей много думали. О том, что произошло в бункере. О том, как ты нас вытащила. Если бы не ты — не было бы сейчас ни меня, ни этого маленького рыжего чуда.

— Ой, да ладно вам сопли разводить, — отмахнулась гостья, хотя взгляд её стал настороженным. — Работа у меня такая — мутантов жарить.

— Нет, послушай, — серьезно перебил её Костя, глядя ей прямо в глаза. — Мы хотим попросить тебя об одной важной вещи. Понимаешь… церквей больше нет, старые обряды ушли, но человеческие ласка и защита нужны всегда. Мы хотим, чтобы ты стала для нашего сына кем-то вроде… крестной матери. Его ангелом-хранителем в этом мире. Чтобы если с нами что-то случится, он знал, что…короче, что он не один.

От таких слов суровая, прошедшая через ад Ирма буквально опешила. На долю секунды в комнате повисла тишина. И тут, к огромному удивлению, пары под татуировками и фиолетовыми жилами проступил густой, яркий румянец. Полукровка и солдат до мозга костей —  покраснела от смущения, как маленькая девчонка.

Она отвела взгляд, нервно крутя в руках зажигалку, а потом резко поднялась, напрочь позабыв о своей привычной напускной суровости.

— Ну вы… вы даете, конечно, — прохрипела Ирма, и её голос на секунду дрогнул от подступивших эмоций. — Крестная, значит… Огнемёт ему с пеленок подарить, что ли? Ладно. Я согласна.

Ирма подошла к Яне, осторожно наклонилась над свертком и мягко, улыбнулась малышу.

Прошло три года.

Малыш подрос и теперь вовсю бегал по просторным коридорам и техническим ярусам базы как полноправный хозяин. Рыжие вихры волос издалека выдавали маленького Ермолова. Воспитанный суровыми, но преданными бойцами и обожаемый своей боевой крестной, мальчик не боялся абсолютно никого и рос удивительно уверенным в себе парнем.

Яна за это время полностью окрепла. Видя, как подрастает её сын и другие дети в лагере, она выступила с инициативой, которую все поддержали единогласно. Молодая женщина организовала и начала полноценное обучение для подрастающего поколения. Как выяснилось, из-за постоянного бегства и выживания многие подростки даже школу не успели закончить.

Ирма, скрестив руки на своей неизменной металлической вставке на груди, лично дала добро на этот проект, веско отрезав на общем собрании:

— Учение — это свет, а не ученье — чуть что, сразу в пасть к прыгунам. Нам нужны умные бойцы и инженеры, а не просто пушечное мясо с автоматами. Так что, рыжая, организовывай свою контору.

Дети других пар, спасенных из бункера, а также дети матерей-одиночек, потерявших мужей, с радостью потянулись к знаниям. Яна стала для них всех кем-то вроде главного учителя и наставника. В одной из чистых, залитых белым светом комнат она расставила столы, и каждый день учила местную детвору грамоте, истории и математике.

Костя за эти три года полностью выздоровел. Титановые скобы на правой ноге прижились идеально, став частью его тела, и он снова с головой ушел в работу, механиком на нижних ярусах.

Как-то раз вечером, зайдя в класс к Яне после своей смены и устало пристроившись за парту, он смущенно признался:

— Знаешь… Я ведь тоже школу толком не успел закончить. Нас же из городов погнали, когда мне шестнадцать было. Из всего образования — только дедовские наставления в гараже. Вот и умею всю жизнь только болты крутить да гайки затягивать….

Но он явно и очень сильно принижал свои умственные способности. Парень, которого в лагере в шутку звали «наполовину полукровкой», обладал самым настоящим талантом изобретателя. Пока другие просто чинили старое оборудование, Костя по ночам чертил схемы и в итоге придумал совершенно новый, уникальный механизм для фильтрации и выработки чистой, обогащенной озоном технической воды из подземных термальных источников лагеря. Этот гидрогенератор не просто обеспечил базу бесперебойным ресурсом, но и позволил увеличить урожай в гидропонных теплицах, где теперь круглый год зрели свежие овощи. Для базы это было полезнейшее изобретение.

Несколько лет сытой, тёплой и предсказуемой жизни пролетели как одно мгновение. Бывшие лагерники успели расслабиться: они привыкли засыпать в тёплых постелях, мыться горячей водой, работать в чистоте и уминать за обе щеки свежий хлеб. У них были врачи, лекарства, безопасность и уверенность в завтрашнем дне. Но благополучие оборвалось резко, словно перерезанный кабель генератора.

Атаки на базу участились. Конечно, сильным, модифицированным полукровкам было в разы легче держать оборону — они почти не чувствовали лютого мороза Изнанки, обладали колоссальной выносливостью и звериной силой. Но среди обычных жителей снова поселился позабытый, липкий ужас. Громом среди ясного неба по ночам взвывали сирены. В коридорах, где ещё вчера пахло свежей выпечкой вспыхнула паника.

А потом случился кошмар, к которому база оказалась не готова.

Внешний контур заграждения протаранили. Тяжёлые, бронированные ворота с жутким металлическим скрежетом сорвались с петель и рухнули на обледенелую землю. В сияющий неоном подземный город, тяжело урча модифицированными довоенными двигателями, на огромных машинах начали въезжать мутанты последнего поколения.

Это не были те мощные, но непроходимо тупые гиганты, которых полукровки загоняли на нижние ярусы крутить турбины. На этот раз Изнанка породила мерзких, склизких тварей, обладавших зачатками коллективного разума. Они не были гениями, но они чётко понимали тактику, безукоризненно выполняли приказы своих вожаков и умели пользоваться человеческой техникой. С главной бронемашины, хрипя и захлёбываясь помехами, на всю базу завел мёртвый голос из рупора:

— Конец… Вашему миру конец… Всем подчиниться… Сложите оружие…

Завязался страшный, апокалиптический бой. Подземные улицы превратились в филиал преисподней. Полукровки дрались с безумной, первобытной отвагой. Они защищали этот оазис, свет, тепло, свои неоновые вывески и людей, которые поверили им. Грохот крупнокалиберных пулемётов смешался с рёвом чудовищ и криками раненых. Автоматные очереди разносились со всех сторон.

Ирма с огнемётом наперевес сражалась как разъярённая львица. Её белые дреды взлетали в такт резким поворотам, а ревущие потоки яростного, рыжего пламени выжигали целые гроздья лезущих из кузовов тварей. Воздух мгновенно пропитался удушливой гарью, копотью и запахом палёного хитина. Она в одиночку удерживала центральный перекрёсток, превращая разумных мутантов в обугленные куски мяса.

Но силы были слишком неравными. Против тяжёлых, прущих напролом машин и бесконечного потока хитрых, организованных монстров даже титановые протезы и воля полукровок начали сдавать. Построения на базе были проломлены огромными колёсами, генераторы один за другим выходили из строя, погружая цветной неон во тьму.

Ирма, тяжело хрипя сквозь скобы на челюсти и зажимая левой рукой дымящуюся рану на боку, пришлось скомандовать отступление. Бойцы пятились назад, огрызаясь короткими очередями.

Городок пал. Все, кто успел уцелеть в этой кровавой молотилке, бросая пожитки, в ужасе бросились врассыпную, пытаясь забиться в самые дальние, глубокие и тёмные щели вентиляционных шахт и подвалов. База погрузилась в зловещую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым топотом когтей новых хозяев этого места.

Яна и Костя тоже успели спрятаться в одном из полуразрушенных технических переходов на среднем ярусе. Их трёхлетний сын, которого они назвали Матвеем, сидел между родителями, забившись в самый угол под  трубами. Мальчик, рыжий как мама и обычно улыбчивый, и добрый как папа, сейчас замер от нахлынувшего страха. Он был слишком мал, чтобы до конца понимать весь ужас происходящего, но по дрожащим рукам матери и тяжёлому, прерывистому дыханию отца чувствовал: стряслось что-то непоправимое.

Чтобы уберечь ребёнка от стремительно наступающего холода, Яна закутала Матвейку в три слоя плотных шерстяных одеял, оставив снаружи только испуганные глазёнки и рыжий хохолок. Из-за разбитых генераторов отопление отключилось, и полуразрушенные бетонные здания базы прямо на глазах покрывались инеем и леденели. Сквозь щели в забаррикадированной вентиляции они видели, что происходило на центральной площади.

А там ад продолжал разрастаться. Колонна тяжёлых машин уродливого нового поколения, фыркая выхлопными газами, продолжала медленно заезжать на территорию базы. Твари уверенно занимали место.

Внезапно главный броневик затормозил прямо у разрушенного входа в медблок. Разумные мутанты, до этого суетившиеся вокруг, мгновенно затихли и расступились, преклоняя колени прямо в грязный, окровавленный снег. Задняя дверь машины медленно открылась.

Из неё вышла девушка. Её появление заставило Яну похолодеть.

У незнакомки были длинные, огненно-рыжие волосы, разметавшиеся по плечам, и лёгкий летний сарафан, совершенно не подходивший под лютую ядерную зиму. Её бледные ноги были абсолютно босыми, но она даже не касалась обледенелого бетона — практически плыла, едва заметно левитируя в нескольких сантиметрах над землёй.

Холодный, пронизывающий ветер яростно раздувал её волосы, то и дело открывая худые, мертвенно-белые плечи. Она была одновременно и невероятно красивой, и неописуемо ужасной. В идеальных, словно выточенных из мрамора чертах её лица, в её осанке и леденящей грации проступало нечто глубоко чуждое, властное и смертоносное — то, что безошибочно выдавало в ней кровь Высших демонов Изнанки. Она окинула базу торжествующим взглядом, и по разрушенным коридорам разнёсся её тихий, но проникающий в самое сознание смешок.

Яна прильнула к щели в вентиляции, и её правый глаз испуганно расширился, а левый, Белый, бешено запульсировал огнём. Это лицо, эти огненно-рыжие волосы, этот горделивый разлёт бровей… Ошибки быть не могло.

— Маришка… — выдохнула она, и этот шёпот показался громче предсмертного воя сирены. — Это Маришка. Моя младшая сестра… С которой наши пути разошлись ещё в самом начале адского прорыва.

Лицо свело от гремучей смеси боли, вины и ярости. Яна резко развернулась и решительно рванула к выходу из убежища.

— Яна, стой! С ума сошла?! Туда нельзя! — Костя, спотыкаясь, бросился следом, пытаясь перехватить её за куртку.

На выходе из технического коридора перед ними, тяжело дыша, выросла Ирма. Её плащ был разорван, на боку темнело пятно крови, но она мёртвой хваткой вцепилась в плечи Яны:

— Рыжая, назад! Тормози, бляха-муха! Там Высшая! Она нас как букашек раздавит, у меня огнемёт пустой!

— Пустите меня! — Яна упрямо, с дикой силой рвалась вперёд, её шрам на щеке побагровел. — Вы не понимаете… Это Маришка! Моя сестра! Она пришла за нами, за мной! Я должна остановить этот кошмар!

Ирма на секунду застыла, её скобированная челюсть отвисла в глухом шоке:

— Что?.. Эта тварь — твоя сестра?!

Пока воительница пребывала в ступоре, Яна резким движением вырвалась, проскочила мимо Кости и напролом выбежала на центральную площадь, прямо к колонне вражеских машин.

Увидев бегущую фигуру, разумные мутанты глухо зарычали и вскинули оружие, но Маришка лениво повела пальцем, и твари замерли, послушно ожидая приказа. Младшая сестра медленно повернула голову. На её безупречном, мертвенно-бледном лице расплылась издевательская, хищная улыбка.

— О-о-о, надо же… Кто тут у нас прячется в крысиных норах? — голос зазвучал прямо в ушах Яны, сочась ядом и пренебрежением. — Старшая сестрица пожаловала. Столько лет прошло, а ты всё так же копошишься в грязи с этими отбросами. Привет, Яночка.

Маришка плавно, вплотную подлетела к Яне. Вокруг её бледных пальцев заметались злые фиолетовые искры Изнанки. Она протянула руку, коснулась лица Яны и брезгливо сморщилась.

— Человек… Ты полностью человек, — прошипела младшая рыжая, и в её глазах вспыхнул Высший демон. — В тебе больше нет силы нашего рода. Ты пустая! Жалкая!

Одним небрежным, но сокрушительным щелчком руки Маришка со страшной силой отшвырнула старшую сестру. Яна пролетела несколько метров и тяжело рухнула на обледенелый пол.

Но Яна не была обычной женщиной. Боль взорвалась в теле, но вместе с ней проснулись старые, глубоко запрятанные инстинкты. Она довольно быстро пришла в себя и, глухо зарычав, вспомнила все свои прошлые боевые навыки. Поднявшись на ноги, бросилась в атаку. Билась неистово, как настоящая фурия: молниеносный скачок, уклонение от фиолетовой искры, жёсткий удар кулаком в челюсть сестры, снова прыжок и рубящий удар сверху.

Костя и Ирма, наблюдавшие за этим из укрытия, замерли. Парень во все глаза смотрел на жену, его дыхание перехватило.

— Я… я даже не знал, что Яна такое умеет… Она же просто швея!

Воительница, быстро перевязывая раненый бок, хрипло и быстро заговорила: — Какая к чёрту швея! Она до вашей коммуны штурмовиком была в бригаде «Авангард». Самый первый призыв, до того, как они все полегли!

— Те самые? — он удивленно округлил глаза.

— Твоя жена — легенда, Ермолов. Смотри и молись!

Бой тем временем принимал страшный оборот. Маришка, взбешённая тем, что «пустая» посмела дать отпор, перехватила инициативу. Сияющая фиолетовая демоническая энергия сокрушительно врезалась Яне прямо в грудь. Раздался глухой треск костей, она отлетела назад, и тёмная алая кровь густым потоком потекла у неё изо рта. Яна упала, не в силах подняться.

Маленький Матвей, сидевший под трубами, не выдержал. Наблюдая, как избивают его маму, мальчик выпутался из одеял и с оглушительным, полным детского отчаяния криком: «Мама! Мамочка!»  выбежал на площадь.

Маришка резко повернула голову на крик, и её глаза хищно сузились.

— Ах… вот он где, мой милый …- прошипела младшая рыжая. — Какая забавная деталь.

Из её ладони с влажным хрустом вырвалось длинное, пульсирующее фиолетовое щупальце и устремилось прямо к замершему от ужаса малышу.

Костя среагировал быстрее мысли. Словно пружина распрямилась в его теле. Позабыв про все, парень молнией метнулся наперерез, заслоняя собой сына. Щупальце Изнанки со свистом устремилось ему прямо в спину, пробивая куртку и плоть насквозь.

С выпученными от дикой боли глазами, Костя из последних, предсмертных сил рванулся вперёд и толкнул Матвея в сторону подбегающей Ирмы.

— Беги с ним!.. — захлебнулся он кровью.

Мальчик кубарем покатился по обледенелой земле, и та на лету подхватила его на руки, прижимая к своей броне. Костя упал лицом на снег, его пальцы в последний раз судорожно сжались и затихли.

Яна, увидев гибель мужа, издала нечеловеческий, звериный рев. Она поднялась, ведомая чистой яростью, и бросилась на сестру. Но это был неравный и короткий бой. Обессиленный штурмовик не успел нанести удар. Маришка с хрустом перехватила её за горло, приподнимая над землёй.

Холодная, торжествующая демоница смотрела в гаснущие глаза старшей сестры и ядовито шипела:

— Ты сама выбрала этот путь, Яночка. Ты выбрала слабого, никчёмного человека и эту грязную конуру… А могла стать сильной, великой Высшей вместе со мной. Какая глупость.

Яна только хрипела, из её рта толчками шла кровь. Маришка с презрением сжала пальцы сильнее — раздался страшный хруст. Глаза старшей сестры остекленели, и её тело безжизненным кулем упало на ледяную землю, прямо рядом с неподвижным телом Кости. Их руки лежали всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

Ирма стояла в тени разрушенного здания, и горячие, жгучие слёзы впервые в жизни текли по её изуродованному лицу, капая на скобы. Она со всей возможной нежностью и отчаянием прижимала рыжего Матвея к своей металлической, холодной груди. Её лучшая подруга, её названая семья, люди, которые вернули ей веру в человечество — все они лежали мёртвыми на окровавленном снегу. Они отдали свои жизни ради одного маленького мальчика.

Матвей истошно, навзрыд ревел у неё на руках, утыкаясь лицом в её порванный плащ.

— Тихо, маленький, тихо… Тетка Ирма с тобой, — сквозь душившие её слезы прошептала воительница.

Ирма медленно, стараясь не шуметь тяжелыми ботинками, начала отходить назад, углубляясь в лабиринт тёмных заброшенных переулков. Она понимала, что базу уже не спасти.

Маришка победно, не спеша ходила по центральной площади, её сарафан развевался на ледяном ветру. По её знаку разумные мутанты начали сгонять уцелевших, парализованных страхом жителей лагеря. Людей грубо, прикладами автоматов конвоировали в кузова тяжёлых машин. Из всех, кто остался в живых на этой некогда процветающей базе, новые хозяева Изнанки собирались сделать послушных, безжалостных мутантов нового поколения.

Электрический свет мигнул и окончательно погас. Знаменитые неоновые вывески, которые так любила Ирма, разбились и потухли, погружая город во тьму.

Крепко сжимая плачущего рыжего Матвея, девушка бежала прочь через вентиляционный ход наружу, в глухую, ледяную и смертельно опасную ночную метель. За её спиной погибло всё, но на руках у неё оставалось будущее — сын легендарного штурмовика и отважного механика, ради которого стоило продолжать эту войну.

Конец второй части.                                                          12.06.2026г.

Третья часть.

Ирма бежала сквозь непроглядную, удушливую тьму, тяжело впечатывая берцы в обледенелую землю. Каждое её движение отзывалось тупой болью в раненом боку, но она не обращала на это внимания. В её мыслях была только одна цель — спасти мальчика. Судорожно, почти до хруста, Ирма прижимала маленького Матвея к своей груди, стараясь как можно плотнее укутать его в полы своего разорванного чёрного плаща.

Матвей был обычным человеком. Без титановых протезов, без изнаночной крови. В этом лютом, противоестественном холоде, который стремительно окутывал разрушенную базу, он замерзал прямо у неё на руках. Мальчик уже не кричал — лишь тихо, испуганно всхлипывал, дрожа всем телом и пряча нос в её куртку.

Ирме было легче. Будучи полукровкой, она обладала колоссальной выносливостью и почти не чувствовала мороза, но сейчас её собственное тело казалось ей чужим. Дикий адреналин шарашил в висках так, что в ушах стоял сплошной гул. Мысли путались, девушка судорожно, на ходу соображала, куда бежать. Все привычные пути отхода были отрезаны тварями.

Где-то далеко позади, сотрясая стены разрушенных строений, всё ещё глухо доносился торжествующий рёв машин и утробный рык мутантов нового поколения. Враг праздновал победу.

С неба, колючими мошками спускался сизый снег. Он оседал на её белых дредах и тут же таял на остатках кожи.

Ирма плакала. Впервые за долгие, страшные годы из её глаз катились горячие, горькие слёзы. Они обжигали бледную кожу, смешивались с копотью и грязью на лице и замерзали маленькими льдинками на стальной скобе челюсти. Ей было плевать, что её увидят слабой. В этой темноте её видела только смерть, от которой она отчаянно уносила последнюю память о Яне и Косте.

Перед глазами Ирмы всё ещё стояла эта жуткая, намертво въевшаяся в подкорку картина: лежащие на обледенелой земле пара. Почти рядом, лицом друг к другу, а под их телами медленно растекалась и темнела на морозе единая лужица крови. Они отдали всё.

Матвей на её руках затих, но его тело колотило крупной, неестественной дрожью — мальчик трясся от сковавшего его лютого холода даже больше, чем от шока из-за потери родителей. Его дыхание становилось всё более слабым и редким.

«Блядь, что делать? Что делать?!» — судорожным набатом металась мысль в голове Ирмы, пока она перескакивала через поваленные балки.

Заметив впереди полуразрушенный, наполовину занесённый снегом кирпичный дом, она без раздумий влетела внутрь, скрываясь от пронизывающего ветра. Оглядевшись, девушка бросилась к углу, где среди строительного мусора валялись остатки брошенной кем-то одежды и старых  одеял. Наплевать, чьё это было.

Ирма опустилась на колени и судорожно, слой за слоем, принялась кутать мальца в грязные тряпки, накрывая сверху своим плащом. Пальцы плохо слушались.    — Только живи, слышишь меня, мелкий?.. Только живи, — как молитву, раз за разом хрипло приговаривала она, прижимая ребенка. — Ты не можешь сдохнуть. Не после того, что они сделали. Живи…

Спустя бесконечные полчаса Матвей наконец начал оттаивать. Дрожь утихла, на бледных щёчках проступил слабый румянец, и он тихо, ровно засопел.

Увидев это, Ирма улыбнулась своей страшной, стянутой металлическими скобами улыбкой. Напряжение на мгновение отпустило её, она снова крепко прижала мальчика к себе и тихо, беззвучно заплакала, уткнувшись лбом в его рыжую макушку.

Так начались их новые, полные опасностей будни. Целую неделю они бродили по обледенелым заброшкам бывшего города. Ирма вела себя как загнанный, но смертельно опасный зверь: обходила стороной любые крупные дороги, проверяла каждый шорох и постоянно искала две самые главные вещи для выживания человека — тепло и еду. Приходилось вскрывать старые подвалы, искать довоенные консервы и растапливать костры в глубоких колодцах, чтобы дым не выдал их мутантам.

Но к концу этой недели, несмотря на весь кошмар, девушка с удивлением начала замечать, что Матвей — необычный ребёнок. Для своего трёхлетнего возраста мальчик был невероятно смышлён и ловок.

Когда они пробирались через узкие завалы, он не плакал и не капризничал, а чётко выполнял её короткие команды: «Замри», «Спрячься», «Группируйся». Он умудрялся цепко хвататься за её броню маленькими пальчиками, помогая ей переносить себя через препятствия, и быстро запоминал, какие места в заброшках опасны.

Крепкий рос мальчонка, выносливый, несмотря на отсутствие изнаночных модификаций.

— Весь в мать и отца… — негромко хмыкнула Ирма однажды вечером, глядя, как Матвей сосредоточенно грызёт кусок сухого сухаря, уставившись на огонь чистыми, умными глазами. — Такой же упрямый, как Янка, и сообразительный, как Костян. Прорвёмся, пацан.

И именно в этот момент, когда они сидели в глубине очередного подвала, Ирма услышала со стороны входа тяжёлые, шаркающие шаги. Это был не мутант — шаги были человеческими, но очень старыми. На пороге, опираясь на самодельный посох из арматуры, появился обросший седой старик.

Старик ввалился в полуразрушенный дом с тяжелым, натужным кашлем, отряхивая с поношенного ватника налипший снег. Он, точно так же как Ирма с Матвеем, искал здесь хоть какую-то еду или полезные для выживания вещи, которые могли остаться в заброшке.

Старик вовсю топал прямо над головами беглецов, забившихся в глубину подвала. Сверху доносился отчетливый гулкий стук его тяжелых сапог по полу гнилым доскам. Он вел себя не слишком тайно: гремел ржавой посудой, переворачивал обломки мебели, шуршал какими-то старыми тряпками и что-то невнятно бурчал себе под нос. В тишине заброшенного города этот грохот казался Ирме оглушительным.

Матвей тут же сжался в комок и замер, как его и учила крестная, даже не дыша.

Ирма бесшумно, словно тень, поднялась с места. Металл в её теле не издал ни единого звука. Оставив мальчика в самом темном углу за ящиками, она скользнула к полуразрушенной бетонной лестнице.

Медленно, сантиметр за сантиметром, девушка выглянула из темноты подвала на первый этаж.

В паре метров от неё, спиной к спуску, копошился седой, обросший густой грязной бородой дед. Он увлеченно пытался расковырять заклинивший замок старого настенного шкафчика.

Ирма хладнокровно вскинула оружие. Ствол замер, наведенный четко в затылок пришельцу. Палец лег на холодный металл спускового крючка. В этом мире любой чужак означал угрозу, и девушка была готова нажать на спуск при малейшем подозрительном движении деда.

Дед медленно, со скрипом в пояснице повернулся, и его мутные от старости глаза упёрлись аккурат в тёмное, пахнущее порохом дуло автомата. Он замер, но в лице его не было паники — только глубокая, смертельная усталость человека, который видел в этой жизни уже абсолютно всё.

Ирма, не опуская оружия, тихо свистнула. Из темноты подвального спуска, цепляясь ручонками за ступени, ловко вылез рыжий Матвей и тут же прижался к её ноге.

— Ох ты ж мать твою… — негромко, в кулак выругался старик, переводя взгляд с грозного ствола на укутанного в обноски мальца. — Еще и с ребенком. Пацан? Девка?

— Пацан, — отрывисто, как выстрел, бросила Ирма. Глаз её под белой дрединой опасно блеснул.

— Пукалку свою убери, дочка, — старик тяжело вздохнул и поправил лямку своего тощего мешка. — Человек я. В отличие от тебя, уж извини за прямоту. Стрелять в деда не станешь, чай, не звери ещё окончательно.

Старик демонстративно повернулся боком, показывая пустые ладони, и всем своим видом продемонстрировал абсолютное расслабление. Жилка на его шее билась ровно. Ирма оценила обстановку, шумно выдохнула сквозь металлические скобы и чуть отодвинула оружие в сторону, хотя палец с крючка так и не сняла.

Они разговорились прямо там, у разбитого шкафа. Выяснилось, что зовут старика Алексей Степаныч. Ему чудом удалось пережить последние облавы в соседних секторах. Ирма, кривясь от боли в боку, вкратце, без лишних соплей, обрисовала их историю: падение базы, разумные твари, гибель Кости и Яны.

Старик долго поохал, качая седой головой, а потом полез в глубокий карман своего поношенного ватника.

— На вот… держи, малец. Чем богаты, — Степаныч протянул серый, заветренный и сухой как камень кусок хлеба.

Матвей, у которого от одного вида еды загорелись глаза, молнией выхватил сухарь и начал жадно, со звучным хрустом его грызть. Ирма только молча сглотнула, глядя на приёмного сына.

— Так, горемычные, — Степаныч опёрся на свой посох из арматуры. — Здесь оставаться помирать — дело нехитрое. Твари этот квартал завтра прочесывать будут, знаю я их повадки. Идите за мной. У меня там, в низине, заброшенный подвал обустроен. Относительно тепло, крыша не течет. Живы будем — не помрем.

До жилища старика они шли невыносимо долго. Городские заброшки казались бесконечным лабиринтом из битого кирпича и ледяных глыб. Ирма, наотрез отказавшись отдавать мальчишку, всю дорогу несла Матвея на руках, прижимая его к груди.

Степаныч шёл впереди, уверенно простукивая обледенелый путь своим железным посохом, и без умолку что-то болтал, пытаясь заглушить монотонный свист ветра:

— Жизнь-то, гляди, как повернула, а? — доносился из-под его бороды глухой голос. — Раньше-то думали: ну, бахнули генераторы, ну, вылезла эта дрянь фиолетовая, пересидим. Ан нет. Земля-то мстит нам, человекам. Раньше мы её жрали, теперь она нас через этих выродков пережевывает. И ведь дальше только хуже будет, дочка. Эти новые-то, с разумом которые, они ведь города строить начнут. Свои, уродские. А нам, чистокровным да недобитым, только по норам и шкериться, как крысам довоенным. Но ты гляди на пацана — растет ведь! Значит, есть еще зачем сапоги тереть об этот лед. Человечество — оно как пырей, дочка. Его жжешь, а оно из-под бетона всё равно лезет…

Ирма не отвечала. Она просто шла, шаг за шагом, глядя в серую спину старика. Ей, несмотря на всю её силу полукровки, на модифицированные мышцы и выносливость, было невыносимо, смертельно тяжело.

И пофиг было на физическую боль в раненом боку. В душе у неё горел настоящий, чёрный пожар. Всё, что она по крупицам собирала внутри себя эти три года — ласку, надежду, тепло молодой семьи, — всё выгорало дотла, оставляя лишь серый пепел.

Она прижала Матвея крепче, чувствуя, как его маленькое сердечко стучит сквозь слои одежды о её стальную нагрудную пластину. Ирма поймала себя на мысли, от которой у неё задрожали колени.

Ей, Бешеной Ирме, прошедшей через сотни штурмов, впервые в жизни было по-настоящему, до ледяного пота, страшно. Страшно не за себя. Страшно за этого маленького, рыжего человека, который остался на всей этой проклятой планете совсем один. И кроме неё, искалеченного киборга, защитить его было больше некому.

Тяжёлый металлический люк, скрытый под толщей спрессованного снега в низине, не хотел поддаваться. За те несколько часов, что старик провёл на поверхности в поисках припасов, замок успел намертво примёрзнуть. Степанычу пришлось несколько минут со звонким, глухим стуком долбить по нему своим посохом из арматуры, сбивая ледяную корку, прежде чем ворот наконец со скрежетом поддался и впустил беглецов внутрь.

Жилище старика оказалось небольшим довоенным подземным подвалом. Степаныч жил здесь один и очень скромно. Из всей мебели в глаза бросались только старая железная кровать, видавший виды затёртый матрас да несколько грубо сколоченных полок с разномастной посудой. В самом углу, прикрытый брезентом, стоял крепкий деревянный ящик, доверху набитый консервами (зачем он только наверх вылазить, если еда у него есть…) Удивительно, как за столько лет апокалипсиса у него всё ещё оставались эти запасы банок с фасолью, томатами и какими-то крупами. Надписи на них давно стёрлись и выцвели от сырости, превратив каждый ужин в лотерею.

Едва закрыв за собой тяжёлую дверь, дед засуетился, пытаясь согреть нежданных гостей. Он достал из закромов огромные вязаные носки, чьи-то старые ватные штаны и потрёпанные кофты.

Матвея сразу переодели в сухое и завернули в огромное Степанычево одеяло. Мальчик, похожий теперь на неповоротливый шерстяной кокон, сидел на краю кровати и, смешно дуя, шумно сербал из железной кружки пустой, но обжигающе горячий кипяток. Тепло медленно возвращалось в его маленькое тело.

Ирма сидела на полу, привалившись спиной к бетонной стене. Силы окончательно покинули,  раненый бок пекло так, словно туда залили свинец. Она невидящим взглядом смотрела на тусклую керосиновую лампу, качающуюся под потолком, а затем медленно перевела глаза на хозяина подвала.

— Дед, — тихо, с трудом ворочая стянутой скобами челюстью, спросила Ирма, — а курево имеется? Хоть какое-нибудь. Пальцы аж сводит.

Степаныч молча кивнул и направился к одной из полок. Покопавшись в углу среди разномастных банок, он извлек на свет прямоугольную железную коробку из-под чая — старую, потемневшую от времени, с едва различимыми, выцветшими иностранными буквами еще из девяностых.

Крышка поддалась со знакомым жестяным щелчком. Внутри, источая густой, сухой и слегка кисловатый аромат, лежал крупно нарезанный табак.

Ирма скосила глаза на коробку и хмыкнула:

— И как это употреблять? Его жевать надо, что ли?

Она, конечно, знала из баз данных и старых рассказов, что такое табак, но вот практическая сторона вопроса вызывала ступор. Бумаги вокруг не наблюдалось, а как крутить эти пресловутые самокрутки, ее отмороженный мозг выдать не мог.

Старик хитро прищурился, обнажив в полуулыбке редкие зубы.

— Зачем жевать? Добро переводить, — прошамкал он.

Из кармана ватника Степаныч достал небольшую, потемневшую от многолетнего нагара деревянную трубку. Его узловатые, скрюченные артритом пальцы, на удивление ловко и привычно задвигались. Дед зачерпнул щепотку табака, плотно утрамбовал его в чашечку трубки, чиркнул спичкой и несколько раз интенсивно затянулся.

Над кроватью поплыл густой сизый дым. Степаныч удовлетворенно пыхнул еще разок и протянул трубку девушке:

— На, держи. Потихоньку только, не в затяг. Это тебе не папиросы.

Ирма осторожно взяла теплую деревяшку. Осмотрев ее со всех сторон, она прижала мундштук к потрескавшимся губам и повторила за дедом — коротко, осторожно втянула воздух. Крепкий, ароматный дым обжег рецепторы. Ирма замерла, прислушиваясь к ощущениям. Титан внутри нее, конечно, на никотин не реагировал, а вот остатки живого человеческого тела отозвались неожиданным расслаблением. Тяжелая пульсация в раненом боку как будто стала чуть глуше.

— Хм… — Ирма выпустила струйку дыма под потолок. — А трубка — это совсем не то же самое, что сигареты. Намного глубже. Как хороший чай… или крепкий кофе. И чего я раньше не попробовала?

— Во-о-о, — наставительно поднял палец Степаныч, присаживаясь на табуретку. — То-то и оно. Сигареты — это так, баловство, суета довоенная. А трубка — это для думы. Для покоя.

Пока они беседовали, мелкий Матвей, укутанный в огромное одеяло, начал окончательно сдавать позиции. Горячий кипяток сделал свое дело: парня разморило. Его глаза то и дело закрывались, голова смешно падала на грудь, но он упрямо вздрагивал и пытался смотреть по сторонам. Наконец, он просто завалился на бок прямо на жесткий матрас, свернувшись калачиком, и тихо засопел носом.

Глядя на него, Ирма почувствовала, как наваливается свинцовая, непреодолимая усталость. Ей тоже жизненно необходим был покой.

Степаныч заметил это, перевел взгляд с засыпающего ребенка на бледную Ирму и поскреб седую щетину:

— Так, горемычные. Куда вы в такую ночь попретесь? Там буран такой, что и за два шага пальцев своих не разглядишь. Да и мутанты эти… не ровен час, прибредут. Оставайтесь-ка вы здесь. На полу, конечно, жестковато, но у меня брезент есть, мешковина. Утро вечера мудренее. Отоспитесь, раны подлатаете, а там видно будет. Люк намертво задраен, сверху снежком присыпало — никто вас тут не найдет. Спите давайте. Я подежурю, мне все равно старые кости спать не дают. На кровать ложись, рядом с малым. Поместишься, чай, не барыня.

Ирма бросила взгляд на спящего Матвея. Тот тихо сопел, уткнувшись носом в колючую шерсть дедова одеяла. Такой беззащитный. Ей вдруг до боли, до резей в груди вспомнились Яна и Костя.

— Спасибо, дед, — тихо сказала Ирма. — Мне и правда, много места не надо.

Ирма проспала непонятно сколько — время под землёй потеряло всякий смысл, превратившись в сплошную серую пелену. Ей снилась площадь, рёв машин Маришки и несмываемая красная лужица на холодном снегу.

Очнулась она резко, на матрасе, по самые уши укрытая тяжёлым, пахнущим пылью ватным одеялом. Рана на боку уже не пекла так сильно — крепкий организм полукровки брал своё, затягивая повреждения. Ирма резко подскочила, инстинктивно ища глазами автомат, но тут же замерла, поражённая открывшейся картиной.

На железной кровати, поджав под себя ноги, сидел Матвей. А прямо рядом с ним примостился Степаныч. На носу у деда сидели кривые довоенные очки на верёвочке, а в руках он бережно держал старую, потрёпанную детскую книжку с пожелтевшими страницами. Старик тыкал узловатым, дрожащим пальцем в строчки и зачитывал сказку:

— «…Катится Колобок по дороге, а навстречу ему Волк: «Колобок, Колобок, я тебя съем!» А Колобок ему в ответ: «Не ешь меня, серый Волк, я тебе песенку спою! Я Колобок, Колобок, по амбару метён, по сусекам скребён, на сметане мешен, в печку сажён, на окошке стужён…»»

Со стороны они выглядели удивительно. Как настоящие, родные дедушка и внук, которые сидят в уютном, безопасном доме. Матвей слушал старика, затаив дыхание, широко открыв свои чистые круглые глазёнки.

И когда Степаныч, искренне увлекаясь процессом, начинал менять голос — делал его то нарочито грубым, утробным и страшным за Волка, то тонким, писклявым за самого Колобка — мальчик заливисто, чисто засмеялся. Этот детский смех эхом разнёсся по унылым бетонным стенам подвала, заставляя забыть о леденящей стуже снаружи.

Старик, видя эту чистую, неподдельную радость ребёнка, крепко прижал мальчишку к своему тёплому боку, погладил по рыжим вихрам, и Ирма заметила, как в его старых, уставших глазах стояли слёзы. В этой тёмной норе, посреди мёртвой планеты, они обрели друг друга.

Как только Ирма немного окрепла, а рана на боку под зажившими скобами перестала дергать при каждом движении, она решила выйти на охоту. Матвея теперь можно было со спокойной душой оставить на несколько часов со Степанычем.

Тот заботился о мальчике, как о родном внуке. Каждое утро старик начинал с того, что читал ему потрёпанные книжки, усердно растирал его замерзшие ножки колючими шерстяными носками и доставал из самых дальних закромов ящика самые лучшие, припрятанные сухари — насколько это вообще было возможно в этой кругом беспросветной разрухе.

Матвей искренне тянулся к деду, чувствуя его тепло. Но иногда мальчик мог внезапно «зависнуть». Он замирал с сухарем в руке, уставившись в одну точку, а потом его губы начинали дрожать, и по щекам текли молчаливые, горькие слёзы. Ребёнок вспоминал тот страшный день на площади, вспоминал, как погибли его родители.

Ирма в такие секунды мгновенно менялась в лице. Её взгляд становился тяжелым, суровым, а фиолетовые жилы под кожей натягивались, как струны. Из её собственной головы не шла картина лежащих на промёрзшей земле Костя и Яна. В носу до сих пор стоял запах сожженного пороха и крови.

Степаныч в такие моменты не задавал лишних вопросов. Он просто подходил, раскрывал свои широкие руки, прижимал к груди одновременно и плачущего Матвея, и окаменевшую Ирму, и тяжело, от самого сердца приговаривал:

— Эх, дети-дети… За что ж вам такая доля-то выпала… Ну ничего, выплачьте. Пока слёзы есть — живые.

Ирму старик тоже успел полюбить всей душой и называл не иначе как «дочкой». И когда девушка принялась проверять затвор автомата и натягивать плотную куртку, Степаныч насупился и встал у нее на пути.

— Куда ты собралась, дочка? — строго спросил он, опершись на свой тяжелый посох из арматуры.

— На охоту, дед, — сухо ответила Ирма, проверяя магазин. — Проверить окрестности, настрелять что-нибудь живого.

— Ты совсем с ума сошла?! — всплеснул руками Степаныч. — Там метель такая, что ни черта не видать! Ветра стены рушат! Сиди в тепле, у нас фасоль еще осталась!

— Дед, твоя фасоль закончится скоро, — Ирма посмотрела на него прямо и непреклонно. — Чтобы выжить, нам нужны еда и вода. Нужны полноценные запасы, а не твои сухари. Пацану мясо нужно, он растет. Чем дольше мы тут просидим на голодном пайке, тем слабее станем.

— Да куда ты прешь против бури?! — не уступал старик, и его густые седые брови сошлись на переносице. — Ты только-только от ранения отлежалась! Изнанка сейчас взбесилась, мутанты вокруг могут рыскать. Сгубишь себя зазря — и что я с пацаном один делать буду? Как я ему в глаза смотреть стану, если ты не вернешься?!

— Степаныч, посмотри на меня, — воительница подошла ближе, положив свою тяжелую ладонь ему на плечо. Голос её звучал твердо, без единого колебания. — Я – сама на половину мутант и знаю, как убивать её тварей. Если я останусь сидеть у твоей печки, мы просто медленно сдохнем от голода и холода. Я аккуратно. Разведаю периметр, подстрелю кого-нибудь и назад. Ты за Матвеем присмотришь пока, а я за едой сгоняю. Это моя работа.

Старик долго упрямо смотрел в её фиолетовые, нечеловеческие глаза, пытался найти хоть каплю сомнения, но наткнулся только на глухую броню. Потом сокрушенно вздохнул, опустил посох и тяжело осел на табурет.

— Упрямая… — тихо пробормотал он, махнув рукой. — Ладно. Твоя правда, дочка.

С тяжелым сердцем дед отступил, давая ей дорогу к люку.

На улице бушевали лютые ветра. Было непроглядно темно, снег валил плотной стеной, а метель выла, точно стая голодных псов. Ирма на секунду замерла, посмотрела обратно на занесённый, так быстро снегом люк бункера, но решительно сжала зубы и шагнула вперёд, растворяясь в белой круговерти.

После пары часов бессмысленных поисков по обледенелым развалинам, когда мороз уже начал пробирать до самых костей, девушка решила возвращаться ни с чем. И именно в этот момент из снежной завесы на неё выскочила тень.

Мутант напал без предупреждения. Это была огромная, мясистая туша — сгорбленный урод с мощным загривком, обросшим густой жесткой шерстью. Тварь с ходу врезалась в Ирму, сбив её с ног. Девушка со всего маху грохнулась на ледяную землю и покатилась по замерзшему насту, выронив автомат из рук.

С трудом затормозив спиной о бетонный обломок, добытчица увидела над собой нависающего противника. С его разинутой пасти капала вонючая слюна, замерзавшая на лету. Но вместо страха в глазах у нее вспыхнул азарт. Вздувшиеся на лице фиолетовые жилы налились яростным светом.

— Ты-то мне и нужен! — с оскалом прошипела она, уклоняясь от страшного удара когтистой лапы. — Хороший вариант!

Завязался жестокий, кровавый бой. Ирма наносила удары один за другим, работая быстро и беспощадно. Вскочив на ноги, она задействовала всю силу своих модифицированных мышц. Совершив резкий выпад, вогнала армейский нож прямо под лопатку монстра. Тварь взревела так, что заколебался снежный вихрь, и попыталась сгрести противницу в объятия, но Ирма вильнула в сторону, наотмашь врезав ему локтем в челюсть. Раздался оглушительный хруст. Мутант пошатнулся, захлёбываясь собственной чёрной кровью, а валькирия уже крутила молниеносную серию: жестокий удар ногой в коленный сустав твари заставил тушу осесть на снег, а последующий точный тычок ножом в висок окончательно оборвал жизнь монстра. Огромный урод с глухим стуком повалился на лед, окрашивая снег фиолетово-черной жижей.

Дохлого, но совершенно целого мутанта Ирма, тяжело пыхтя и утирая пот вперемешку со снегом, потащила за собой к бункеру.

Когда она со скрежетом отвалила крышку и начала буквально затаскивать массивное чудовище внутрь, Степаныч и Матвей не на шутку испугались. Мальчик айкнул и спрятался за спину старика, а дед схватился за сердце и заорал на весь бункер так, что с потолка посыпалась пыль:

— Ирма! Ты совсем дура, что ли?! Какого хрена это чучело здесь?! Ты зачем мертвечину в дом волочёшь?!

Мёртвый мутант со скрежетом валялся на бетонном полу. Его огромные, кошмарные лапищи раскинулись в разные стороны, заняв почти всё свободное пространство.

Девушка, даже не слушая криков, достала из ножен тяжёлый охотничий тесак и опустилась перед тушей на колени. Она принялась умело разделывать тушу, но саму густую шкуру снимала с особой аккуратностью.

— Не ори, дед… — тяжело дыша, прохрипела Ирма, вытирая лоб окровавленным рукавом. — Мясо на выброс, а  вот шкура… Шкуру почистим, высушим и сошьём тулупы. В них никакой мороз снаружи не страшен. Правда, чтоб на всех хватило шкуры, мне ещё не один раз на охоту выйти придётся. А кости… кости мы сожжём. Кости таких тварей горят долго и жарко, будет в норе тепло.

С этими словами Ирма отрубила тесаком массивную лапу мутанта и закинула её прямо в открытую дверцу буржуйки. Огонь тут же вспыхнул с новой силой, затрещал, и по бункеру разлилось долгожданное густое тепло.

Степаныч, все ещё ворча под нос, но уже оценив хозяйскую жилку девушки, вздохнул и понёс чайник греть воду на ожившем огне.

Ирма проводила его взглядом и, вытирая тесак ветошью, совершенно серьезным тоном добавила:

— Кстати… Конкретно этого жрать нельзя, ядовитый. Но есть виды довольно вкусные. Если правильно замариновать — от говядины не отличишь.

Старик от неожиданности вздрогнул и едва не облился кипятком из чайника, вытаращив на нее глаза.

— Шучу! — быстро дополнила девушка с усталой, но довольной ухмылкой.

Она замерзла до костей, вымоталась так, что ноги подгибались, но, глядя на греющийся чайник и оттаивающий бункер, понимала — всё это было сделано не зря.

Прошло ещё пару лет. Они выживали в этом бетонном гнезде каким-то абсолютным чудом. Ирма регулярно выходила на охоту, добывала шкуры, носила чистый снег для растопки и питья. Матвей подрос, заметно окреп и под руководством Степаныча начал учиться читать, писать и считать. Старик с искренним удовольствием возился с мальчиком часами, пока Ирма отсыпалась на своём матрасе после изнурительных ночных вылазок. Так и жили — день за днём, наперекор умирающему миру.

Однажды вечером, когда за стенами бункера снова завывала метель, Степаныч полез на верхнюю полку за очередным учебником. Но в полутьме перепутал книги и вытащил тяжелый, покрытый толстым слоем пыли альбом. Это был старый семейный фотоальбом с плотными картонными страницами и настоящими бумажными фотографиями. Некоторые из них были цветными, но большинство — блёклыми, чёрно-белыми.

Старик смахнул пыль рукавом, присел к столу и подозвал Матвея. Мальчик тут же устроился рядом, с любопытством разглядывая диковинные снимки из давным-давно ушедшей эпохи.

Степаныч тыкнул сухим узловатым пальцем в одну из карточек:

— Вот, гляди, Матвейка… Это я маленький. Совсем как ты сейчас — шустрый, вихры во все стороны… А вот тут, рядом… — голос старика вдруг хрипло дрогнул. Палец перешёл на соседнее фото, где улыбалась молодая, очень красивая девушка с короткой аккуратной стрижкой. — Это моя младшая сестра — Верочка. Эх, Верунчик… моя Верунчик… Ты не думай, она ведь великого ума человек была. Входила в ту самую закрытую группу учёных, из-за которых, в сущности, всё это с нашей планетой и случилось. Но вы не думайте, она хорошая была, умная, добрая девушка… Пока не связалась с Аркашей…

Дед со злостью сплюнул на бетонный пол и сжал кулак так, что побелели костяшки. Его взгляд остекленел, и Степаныч словно заново погрузился в те далекие, туманные годы…

Душный, пыльный июль 1996 года. Столица гудела, переливалась коммерческими ларьками, звуками кассетных магнитофонов и первыми импортными вывесками. Двадцатипятилетний Алексей Степанович — тогда ещё молодой, крепкий учитель истории в строгом пиджаке — встречал сестру на вокзале.

Верочка, сияющая, в легком ситцевом платье, приехала на съезд молодых учёных-физиков. Она буквально светилась изнутри, рассказывала о науке, о будущем. А через пару месяцев приехала снова — но уже не одна.

— Леша, знакомься, это Аркадий! — Вера смущённо, но гордо продемонстрировала простенькое серебряное кольцо на безымянном пальце. В её глазах плясали влюбленные искорки.

Рядом с ней стоял молодой муж. Высокий, худой, в застёгнутом на все пуговицы поношенном костюме. У него были тонкие, сухие губы и холодный, пронзительный взгляд, от которого у молодого учителя истории сразу зачесались кулаки. Степаныч людей видел насквозь — от парня веяло пугающей, болезненной гордыней.

— Очень приятно, Алексей, — парень сухо пожал ему руку. Пальцы у него были ледяными, несмотря на летний зной. — Вера много рассказывала о вашей тяге к прошлому. Но поверьте, будущее куда интереснее. Скоро мы откроем двери, о которых человечество даже не смело мечтать.

После той скромной свадьбы Верочка стала стремительно меняться. Аркаша подчинил её своей железной, фанатичной воле. Муженек быстро пошёл вверх по карьерной лестнице в секретном НИИ, таща за собой и жену. Проекту дали неограниченное финансирование. Им поручили эксперименты с невидимыми материями и необъяснимыми источниками энергии.

Степаныч помнил тот последний, кошмарный визит сестры осенью. На дворе уже стоял конец девяностых. Вера прибежала к нему посреди ночи — бледная, худая как тень, с тёмными кругами под глазами. Её руки бились в мелкой дрожи.

— Леша… Господи, Леша… — шептала она, забившись в угол дивана и пряча лицо в ладонях. — Это не проект… Это не физика. Это самый настоящий ритуал. Аркадий сошёл с ума, он нашел древние тексты… Мы пытаемся наладить контакт с существами по ту сторону материи. С теми, кого он называет «Высшими». И… и им это удалось, Леша!

— Вера, что ты несёшь?! Какая мистика, какие существа? — молодой Алексей пытался обнять сестру за плечи, но та лишь вздрогнула.

— Он принял одного из них в себя! — вскрикнула она, подняв на брата полные ужаса глаза. — Аркаша изменился! Он больше не человек, Леша! Я боюсь его… Когда в комнате гаснет свет, его глаза… они становятся страшными, фиолетовыми! Они светятся в темноте, понимаешь?! Он заставляет меня, умоляет тоже принять «Высшего», стать одной из них, твердит, что это новый этап эволюции… Но я боюсь. Это не высшие разумные существа, Леша. Это демоны. Самые настоящие, чистокровные демоны в чистом виде!

Степаныч тяжело, со скрежетом выдохнул, возвращаясь из воспоминаний обратно в холодный бункер.

Матвей сидел, не шелохнувшись, судорожно сжимая край одеяла, а Ирма на своем матрасе даже приподнялась, внимательно слушая каждое слово старика.

— Вот так-то, Матвейка… — тихо прохрипел дед, заглаживая пальцем старое фото. — Я не учёный, я просто историю детям преподавал. Но уже тогда понял: открыли они дверь, которую закрыть уже никто не сможет.

Степаныч тяжело вздохнул и тихо пересказал те кошмарные годы, пролетевшие, как летняя ночь. Рассказал о том, как бедная Верочка не выдержала давления чудовища, в которое превратился её муж, и выпрыгнула из окна их высотки, не желая становиться вместилищем для бесов. А потом наступил 2019 год, и всё, что они там натворили в своих секретных лабораториях, с бешеной скоростью полетело к чертям собачьим, обрушив мир в ледяной ад Изнанки.

— Но Вера… — старик поднял глаза, и в них качнулся жёлтый язычок пламени из печки. — Вера перед самой смертью успела передать мне свои записи. Тайком вынесла. Она описала в подробностях весь их ритуал, все нюансы, формулы и то, что происходило после открытия врат… Я так и не смог их прочесть. Пытался, видит бог, много раз пытался, но так ничего и не понял.

Степаныч виновато опустил глаза, словно стыдясь собственного неведения перед лицом погибшей сестры.

Ирма мгновенно подскочила со своего матраса. Её фиолетовые жилы на шее пульсировали, а в глазах вспыхнул дикий, яростный огонь:

— Дед! Мать твою, Степаныч! А где сейчас эти записи?! Где они?!

Старик молча поднялся, подошел к своей железной кровати и достал из-под продавливавшегося матраса старый, пожелтевший целлофановый кулек. Руки деда слегка дрожали, когда он разворачивал истлевшую плёнку.

Внутри лежали несколько толстых общих тетрадей в плотных обложках, от корки до корки исписанных синей шариковой ручкой. Ирма выхватила их почти с трепетом, раскрыла первую тетрадь и замерла.

Даже беглого взгляда хватало, чтобы увидеть, как человеческое горе и страх ломали почерк страницы за страницей. На первых тетрадях буквы были аккуратными, ровными, округлыми — выведенными рукой уверенной в себе девушки-учёного, отличницы и красавицы. Но ближе к последним страницам строки становились резкими, размашистыми, отрывистыми. Ручка въедалась в бумагу с такой силой, что местами прорывала её насквозь, словно пальцы несчастной женщины дрожали от невыносимого ужаса.

Ирма перевернула последний лист последней тетради. На самом краю, блёклыми, полу засохшими чернилами было выведено всего несколько отчаянных строк:

«Сегодня я уйду… сама… Другого выхода нет, я слышу их зов через него. Аркаша, я тебя очень люблю, и мы скоро встретимся… Прости меня, Леша».

Эта предсмертная записка дышала такой звенящей болью и обречённым смирением, что в бункере на несколько секунд установилась абсолютная, мёртвая тишина, нарушаемая лишь гулом ветра за толщей бетона.

Ирма уже час сидела у буржуйки, до боли в глазах всматриваясь в пожелтевшие страницы. Но чем дальше она продвигалась, тем сильнее зубы сжимались от злости.

Там, где Верочка писала о своих страхах, о том, как Аркадий становился чужим, как холодела их квартира и как рушился их мир — каждое слово было чётким, понятным, выведенным аккуратной женской рукой. Но как только дело касалось самого ритуала… строчки превращались в дикое, хаотичное месиво. Буквы плясали, накладывались друг на друга, превращаясь в неразборчивую кардиограмму сумасшествия. Формулы, порядок действий, древние фразы, которые нужно произносить — всё это выглядело так, будто Вера писала в абсолютной темноте, находясь в состоянии дикого панического приступа, когда пальцы отказывались слушаться.

— Сука! Ну почему?! — Ирма вскрикнула, резким движением ударив кулаком по деревянному столу.

Фиолетовые жилы у неё на висках и шее вздулись и налились темным, яростным светом. Она сорвалась: рывком подняла тетрадь над головой, готовая с размаху швырнуть этот бесполезный кусок бумаги прямо в раскалённый зев печки, чтобы он сгорел дотла вместе со всеми своими тайнами.

— Ирма, тише, дочка, тише… — мягко, но уверенно перехватил её руку Степаныч.

Старик с полным пониманием и отцовской теплотой погладил девушку по тугим белоснежным дредам, успокаивая её бушующий нравом пыл.

— Не жги. Сгорят — и вовсе ничего не останется. Отдохни, глаз замылился.

Девушка тяжело, с хрипом выдохнула, опустила руку и швырнула тетрадь на стол. Она зажала лицо ладонями, пытаясь подавить рвущуюся наружу ярость.

А вот Матвея вся эта атмосфера ничуть не напугала. Мальчишка с любопытством подтянул к себе одну из открытых тетрадей. Пока взрослые искали смысл в зашифрованных строчках, ребенок увидел в записях нечто совсем другое.

Он крутил тетрадь и так, и эдак, рассматривая странные, геометрически точные схемы ритуала, нарисованные Верой. В его детском воображении эти символы, переплетённые круги и многоугольники вовсе не выглядели пугающе.

— А смотри, дед! — вдруг весело крикнул Матвей, заливаясь звонким смехом и тыкая пальцем в сложнейшую оккультную печать. — Смешная какая снежинка! А тут… тут как будто паучок на паутине сидит!

Мальчик крутил тетрадь вверх ногами, с искренним отроческим весельем рассматривая зарисовки.

— Мне эти рисунки очень нравятся! Смотри, Ирма, этот похож на замок с башней! Давай я его перерисую?

Ирма подняла голову от ладоней, посмотрела на заливающегося смехом мальчишку, потом на нарисованный кровью и чернилами древний знак… и вопреки всей ярости, на её губах проскользнула дерзкая, усталая ухмылка. Смех ребёнка снова разогнал тьму, скопившуюся в бункере.

Прошло ещё несколько лет. Матвей заметно подрос, вытянулся постепенно превращаясь в подростка. Ирма взялась за его воспитание со всей суровостью штурмовика: она учила его держать удар, правильно балансировать со сталью в руках, бесшумно передвигаться и думать, как настоящий охотник.

Все шло своим чередом, пока мальчику не исполнилось одиннадцать. В этот день Ирма бросила на стол вторую пару утепленных сапог и сухо сказала, что пора. Пора брать Матвея на его первую настоящую охоту.

Степаныч, услышав это, буквально вспыхнул. Дед разошёлся в таком негодовании, что его голос зазвенел по всему бункеру:

— Ты совсем с остатками мозгов рассталась, Ирма?! Он же ребёнок! Окончательно сдурела?! Кого ты на мороз ведёшь, под когти этим тварям?!

— Ему одиннадцать, дед! — отрезала Ирма, затягивая ремень рюкзака. — В этом мире или ты учишься убивать в одиннадцать, или в двенадцать тебя сожрут прямо в собственной норе! Я не собираюсь растить из него неженку, который при виде мутанта обосрётся от страха!

— Да ты посмотри на улицу, штурмовик недоделанный! — Степаныч аж затрясся от ярости, тыча костлявым пальцем в сторону выходящей наверх лестницы. — Там буря! Там холод такой, что железо крошится! У него ещё кости толком не окрепли, а ты его в саму пасть Изнанки толкаешь! Если с ним что-нибудь случится — я тебя сам своими руками на этой арматуре задушу, видит бог, задушу!

— А если со мной что-нибудь случится?! — рявкнула Ирма, резко разворачиваясь к нему. Фиолетовые жилы на её шее надулись от гнева. — Если я однажды не вернусь с вылазки, кто вас, двоих калек, кормить будет?! Ты?! Со своим посохом?! Он должен уметь защищаться и добывать еду! Это не обсуждается!

— Я не дам его сгубить! Через мой труп выйдете! — орал старик, вставая в дверях.

Пока они запальчиво переругивались, сыпля упрёками и громыхая посудой, Матвей молча подошёл к оружейному столу. Он взялся за рукоять охотничьего ножа. Стоило его пальцам сжаться на чеканной стали, как по лезвию пробежал едва заметный, но четкий фиолетовый блеск — такой же, как в глазах Ирмы во время боя.

Мальчик резко выхватил клин из чехла. Стальной звон на мгновение перекрыл ор взрослых.

— Хватит! — громко и удивительно решительно оборвал ссору Матвей.

Ирма и Степаныч осеклись, уставившись на мальчишку. В его взгляде больше не было детского испуга.

— Дед, она права, — спокойно, но твёрдо произнёс парнишка, убирая нож в ножны на поясе. — Хватит читать книжки и сидеть в норе. Пора учиться в настоящем бою. Я иду с Ирмой.

Степаныч тяжело задышал, перевёл взгляд с мальчика на Ирму, сокрушённо махнул рукой и опустился на табурет, спрятав лицо в дрожащих ладонях. Разговор был окончен.

Они вышли наверх.

Матвей уже очень давно не видел настоящую Изнанку — лишь в полглаза, когда Ирма с грохотом втаскивала очередную окровавленную тушу в люк бункера.

Снаружи их встретил серый, выцветший мир. С неба валил мелкий, сухой и колючий, точно молотое стекло, снег. Ветер больно сек по открытым участкам кожи. Оба были одеты в тяжёлые, пахнущие зверем тулупы, сшитые из шкур добытых мутантов — только они спасали от лютого холода.

Ирма шла впереди, двигаясь с грацией хищника, и короткими, чеканными фразами наставляла мальчишку:

— Слышишь? Наст трещит. Глаза вниз не утыкай, смотри по сторонам и вверх. Твари любят прыгать сверху. И главное — не дыши часто, мутанты все слышат.

Они осторожно ходили туда-сюда по занесённым улицам мёртвого города, заглядывая в обледенелые, пустые развалины. За эти долгие годы нечеловеческий холод Изнанки начал буквально пожирать не только всё живое, но и сами бетонные строения. Стены домов растрескивались, словно хрусталь, выпирая воронками арматуры, а из оконных проёмов свисали гигантские ледяные наросты.

Кругом царила звенящая, мертвенная тишина. И глядя на эти бесконечные белые руины, казалось абсолютно неизвестным — остался ли ещё хоть кто-то живой на этой застывшей земле, кроме них троих.

Неожиданно в глубине полуразрушенного строения с оглушительным хрустом заскрипел промёрзший снег. Из провала в бетонной стене вылез монстр. Огромный, уродливый, с лоснящейся черной шкурой и вздыбленной на загривке дыбом густой шерстью. Его длинные, искривлённые когти с визгом прошлись по арматуре, а из пасти, усеянной несколькими рядами кривых клыков, с глухим рыком вырывался густой пар.

Матвей, впервые столкнувшийся с такой тварью лицом к лицу, и оторопел. Ноги мгновенно стали ватными, и мальчик чуть не свалился на обледенелый пол. Охнув от неожиданности, он судорожно сжал рукоять ножа, который перед вылазкой ему дала Ирма.

Но времени на панику не было. Ирма уже рванула вперёд.

— Назад, Матвей! — рявкнула она, превращаясь в смертоносный вихрь.

Наставница взмыла в воздух, нанося сокрушительный удар сверху вниз — срез тяжелого тесака со свистом рассек хрящевую морду чудовища. Тварь превосходила Ирму раза в три по массе, но девушка работала на пределе человеческих и нечеловеческих возможностей. Приземлившись, она тут же сделала полуприсед и с разворота всадила тяжелый налокотник прямо в нижнюю челюсть урода. Раздался тошнотворный хруст. Густая, вонючая слюна мутанта разлетелась брызгами в разные стороны, замерзая в воздухе прямо на лету и превращаясь в ледяной град.

Туша взревела, молотя огромными лапами. Ирма тяжело, с хрипом пыхтела. Держать напор такого гиганта было чертовски трудно даже для неё.

В этот момент в голове Матвея что-то переключилось. Страх выжгло яростным азартом. В жилах закипела та же фиолетовая сила, что вела Ирму.

Ребёнок толкнулся от обледенелой плиты и неожиданно для самого себя высоко подпрыгнул, несмотря на тяжеленный тулуп из шкур, 11-летний мальчишка взлетел над загривком монстра! Матвей сам обалдел от такой прыти, но в воздухе занес нож и стал молниеносно, с диким оскалом всаживать лезвие прямо в затылок твари, пробивая толстую шкуру раз за разом!

— А-а-а! Получай! Получай! — орал мальчик.

Мутант, заходясь в бешеном реве, мотнул корпусом и одним движением, точно назойливую букашку, смахнул Матвея со своей спины. Парнишка с грохотом отлетел в сторону, врезавшись в сугроб. Монстр развернулся к нему, надвигаясь как гора, и занес гигантскую когтистую лапу, намереваясь раздавить дерзкого противника в кровавую кашу.

Но Матвей проявил невероятную ловкость. Сжавшись клубком, он прокатался по льду прямо между массивных ног твари и со всей дурью начал исполосовывать сухожилия под коленями монстра. Нож входил глубоко, высекая фонтаны темно-фиолетовой, светящейся жижи.

Тварь завалилась набок, теряя опору и разрушая остатки стены. Матвей, не теряя ни секунды, в новом безумном прыжке полоснул клинком прямо по глазам чудовища, ослепляя его окончательно. А пока тварь билась в конвульсиях, мальчик на лету выхватил из рук опешившей Ирмы автомат, сдёрнул предохранитель и всадил всю обойму прямо в разинутую, истекающую ядом пасть урода!

Оглушительный грохот очереди потонул в треске костей. Голова мутанта превратилась в кровавое месиво, и огромная туша окончательно затихла, растянувшись на бетоне.

В наступившей тишине слышно было только как дымится раскаленный ствол автомата.

Ирма стояла с открытым ртом, переводя взгляд со своего пустого кулака на дымящуюся тушу и не веря собственным глазам. Этот ребёнок… одиннадцатилетний мальчишка с ходу, в первом же бою, разорвал на куски опаснейшего мутанта Изнанки, с которым даже опытные штурмовики предпочитали не связываться в одиночку.

Матвей опустил автомат, вытер окровавленным рукавом тулупа нос и, посмотрев на Ирму, широко, тяжело дыша, победоносно улыбнулся.

Уже в бункере, в долгожданном тепле от потрескивающей буржуйки, отдышавшийся маленький герой присел на край кровати. Мальчик задумчиво разглядывал свои ладони, с которых всё ещё не полностью смылась фиолетовая сукровица.

Ирма сидела напротив, молча чистя автомат, но время от времени бросала на ребенка озадаченные взгляды.

— Ирма… — тихо, почти шёпотом признался Матвей. — Там, снаружи, в бою… это был не совсем я.

Ирма замерла, ветошь в её руках остановилась.

— В смысле? — она прищурилась.

— Ну, то есть я всё видел и чувствовал, но… Голос в моей голове давал мне указания. Он словно за меня решал, куда подпрыгнуть, как ударить, и даже управлял моим телом. Я как будто стал намного сильнее и ловчее, чем на самом деле.

Девушка отложила автомат, поднялась и подошла вплотную. Она присела перед мальчиком на корточки и посмотрела ему прямо в упор, глаза в глаза:

— То есть… ты слышишь голос? Постоянно? Или только когда опасность?

Матвей молча и серьёзно кивнул.

Ирма замерла на пару секунд, переваривая услышанное, а потом на её лице проступило такое выражение озарения, словно пазл, сложившийся через годы, наконец встал на своё место.

— Прям как твоя мама… — тихо, с некой светлой грустью прошептала воительница. — Она тоже слышала этот голос. Не раз и не два он спасал ей жизнь в самых безнадёжных переделках, вытаскивал из таких завалов, откуда не возвращаются. Но когда она забеременела тобой, этот голос затих. Твоя мама рассказывала, что он начал заботиться о тебе, ещё когда ты был внутри неё. Она с улыбкой говорила, как слышала, будто он поёт тебе колыбельные… А сразу после родов, когда ты появился на свет, мама твоя совсем перестала его слышать. Он не пропал, Матвей. Он просто окончательно перешёл в тебя.

Ирма со всей дури хлопнула себя ладонью по лбу:

— Ну конечно! Епрст, какая же я дура! Как я сразу-то не сообразила?! Матвей, ты ведь не подхватил мутацию там, на морозе, и уж тем более не принял в себя никакого «высшего», как тот Аркаша. Ты уже таким родился. Это твоё естество. Ты — наследие своей матери.

Мальчик слушал её, открыв рот, а потом вдруг опустил глаза, судорожно стиснув пальцы на коленях, и неожиданно тихо спросил:

— А мама… красивая была?

Перед глазами Ирмы в ту же секунду всплыл образ Яны — её огненно-рыжие волосы уродливый шрам через всю щёку и её знаменитый, левый мутный глаз. В груди у девушки всё сжалось от нахлынувшей тоски.

— Она была очень красивой, Матвейка, — произнесла Ирма, и в её обычно суровом, хриплом голосе не было ни капли издёвки или фальши. Только глубокая, искренняя нежность. — Самой красивой на этой проклятой земле. Я любила Яну как родную сестру…, и ты на неё до безумия похож, своими рыжими волосами…

В этот момент от печки подошёл Степаныч. Он со стуком поставил на стол две дымящиеся кружки с горячим кипятком и открыл банку фасоли. Поставив еду, старик тяжело вздохнул, погладил Матвея по голове и произнёс свою очередную житейскую мудрость:

— Сила, данная свыше — это, конечно, хорошо, внучек. Но помни: не голос делает человека человеком, а то, какие решения он принимает сам, когда этот голос молчит. А теперь — баста разговорам. Навоевались за день. Ужинаем, и чтоб через десять минут все спали!

Бункер погрузился в долгожданную тишину, а Ирма ещё долго сидела в полутьме, глядя на уснувшего Матвея.

Прошло ещё несколько долгих, тяжёлых и непреклонных лет. Эта странная, согретая взаимным теплом троица продолжала выживать вопреки всем холодам, метелям и смертельным опасностям умирающего мира.

Матвей заметно вытянулся. В свои шестнадцать он окреп и стал даже немного выше Ирмы. Густые, ярко-рыжие волосы парня росли так быстро, что Степаныч в конце концов устал ровнять их тупым ножом и просто махнул рукой. Парень стал собирать свои длинные вихры в небрежный, высокий узел на макушке.

Выглядел он как молодой северный викинг — высокий, крепкий, с гордой осанкой. Если бы не смертельная угроза, таившаяся за железобетонными стенами, они с Ирмой смотрелись бы невероятно эффектно: высокая полукровка с белыми дредами и стальными скобами на лице и статный рыжеволосый юноша в тяжелом тулупе из диких шкур на фоне ослепительно белого снега.

За последние годы у Матвея проявились не только мамины способности, но и явные черты отца. Глядя на то, как парень улыбается или задумчиво вертит в руках очередную железку, Ирма всё чаще ловила себя на мысли: «Костя… Один в один Костян».

От отца сыну достались тёплые, карие, искрящиеся живым умом глаза, поразительное инженерное чутьё и невероятная улыбчивость, которая, казалось, могла согреть даже промёрзший насквозь бетон. Парень взял от родителей всё самое лучшее: несокрушимый дух Яны, её связь с Изнанкой, и светлый устремлённый разум Кости.

Всё свободное от охоты время Матвей проводил за двумя вещами. Во-первых, он постоянно пытался притащить с вылазок всякий довоенный хлам — полусгоревшие микросхемы, шестерёнки, обрывки проводов, чудом уцелевшие на лютом морозе. Он сидел у печки часами, с увлечением ковыряясь в механизмах, собирая и разбирая их до последнего винтика.

— Весь бункер в его железяках, — ворчал Степаныч, подкидывая очередную кость мутанта в буржуйку, но в его голосе звучала отцовская гордость. — Ни пройти, ни присесть! То шестерёнка под сапог попадёт, то проволока за полы ватника зацепится.

— Не гунди, дед, — ухмылялась Ирма. — Пусть ковыряется. Костя тоже из металлолома мог рабочий генератор собрать. Гены не пропьёшь. Пацан руками мыслит.

А во-вторых, Матвей часами просиживал над старыми тетрадями Верочки.

Когда парень открывал пожелтевшие страницы, он словно уходил в глубокую медитацию. Внешний мир для него переставал существовать. Глаза его чуть заметно наливались фиолетовым светом, а голос в его голове тихо подшёптывал, помогая связывать обрывки сбивчивых мыслей погибшей женщины. Матвей видел то, что было скрыто от глаз всех остальных. Для Ирмы это были дикие каракули и смазанные чернила, а для него — живой, дышащий узор.

Это произошло в один из обычных вечеров. В бункере тихо трещал огонь, Степаныч дремал на кровати, а Ирма задумчиво смотрела в пол.

Матвей сидел за столом, положив руки на последнюю тетрадь Верочки. Его карие глаза были широко открыты. Он не просто смотрел на хаотичные линии и неразборчивый почерк – он словно чувствовал структуру ритуала, видел чертёж сложнейшего довоенного механизма. Голос внутри него не просто переводил слова — он накладывал их на законы энергии Изнанки.

Внезапно парень резко вздохнул, словно вынырнул из глубокой воды, и с силой грохнул ладонями по столу!

— Я понял! — воскликнул Матвей. Его голос прозвенел в тишине бункера так громко, что Степаныч подскочил на кровати, чуть не уронив свои очки.

— Мать твою, Матвей! — ругнулась Ирма, едва не падая на пол с табуретки. — Ты чего орёшь?!

— Я всё понял, Ирма! Дед, проснись! Я разгадал её записи! — Парень вскочил со стула, его лицо сияло той самой открытой, счастливой Костиной улыбкой, а карие глаза горели яростным, торжествующим огнём. — Это никакой не шифр! Вера писала не каракулями, она пыталась записать формулу резонанса! Буквы смазаны, потому что при контакте с Изнанкой меняется само восприятие пространства!

Он подбежал к Ирме, тыча пальцем в страницу, где ранее были лишь неразборчивые пятна.

— Смотри! Вот здесь она описывает ритуал открытия врат. Аркадий не просто вызвал «высших», он создал искусственный прокол в ткани нашей реальности с помощью частоты, которую генерировал их прибор! А эти рисунки… — Матвей быстро перелистнул страницу на ту самую «снежинку», над которой смеялся в детстве. — Это не узоры! Это схема разрыва! Вера поняла, как закрыть врата обратно! Она описала обратный процесс!

Степаныч медленно подошёл к столу, поправляя трясущимися пальцами очки. В его глазах стояли слезы.

— Ты… ты хочешь сказать, внучек… что всё это можно исправить? — тихо, с трепетом спросил старик. — Верочка… она знала, как всё вернуть?

— Да, дед! — Матвей крепко обнял старика за плечи. — Она оставила полный алгоритм. Аркадий исказил материю, но, если повторить ритуал в правильном порядке и подать нужный импульс — Изнанку можно закрыть. Запечатать разрыв!

Ирма стояла, опершись о стол, и смотрела на 16-летнего юношу. Прошлое, потеря Яны и Кости, годы холода и крови — всё это вдруг обрело смысл. Перед ней стоял не просто пацан, которого она вытащила из-под обломков, а настоящий ключ к спасению этого сдохшего мира.

— Ну что, штурмовик… — Ирма хмыкнула, и её страшная улыбка со скобами впервые за долгие годы выглядела абсолютно счастливой. — Похоже, у нас появилась настоящая работа. Рассказывай подробно, пацан. Что нам для этого нужно?

Матвей неделями не отходил от чертежей, раскладывая на столе карты, схемы и свои записи. На основе расчётов Веры парень смог вычислить точные координаты места, где в далёком 1996 году Аркадий совершил первый прорыв. Главная точка входа — эпицентр разрыва — находилась в подземной лаборатории глубоко под руинами столицы.

Но была одна смертельная проблема.

Чем ближе к эпицентру, тем аномальнее становился холод. Это был не просто жестокий мороз — там, у врат, материя замерзала до такого состояния, что сам воздух превращался в ледяную крошку. Сделать даже один вдох там означало моментально сжечь лёгкие и умереть.

Нужна была защита. Подобие автономных кислородных масок с мощным, непрерывным подогревом поступающего воздуха.

И вот тут крошащий мозги тупик. Естественного тепла или костей не хватало. На том аномальном морозе обычные аккумуляторы сдыхали за считанные минуты. Но Матвей, погружаясь в тетради Верочки и вспоминая химические свойства Изнанки, совершил настоящее открытие.

Парень понял: густая, темно-фиолетовая кровь мутантов обладает феноменальной теплоёмкостью. При правильном химическом стимулировании и контакте с воздухом она начинает бурлить, выделяя колоссальное, ровное и долгое тепло, не остывая часами!

Для Матвея и Ирмы дыхание у эпицентра было задачей решаемой — в их жилах и так текла изнаночная сила полукровок, их организмы выдерживали запредельные нагрузки. А вот Степаныч… Старик без защиты не прожил бы там и двух минут.

Оставить деда в бункере за сотни километров никто даже не подумал. За эти долгие, тяжелейшие годы они давно стали не просто выжившими. Они стали настоящей, крепкой семьёй. Оставить Степаныча одного — обречь его на тоскливую смерть в пустой норе. А брать без защиты — отправить на верную гибель.

— Не вариант, Ирма, — твёрдо сказал Матвей, когда они сидели за столом. — Дед идёт с нами. Без него мы не имеем права даже выходить. Я придумаю, как его защитить.

На разработку систем защиты у Матвея ушло около полугода.

Парень потратил месяцы на сумасшедший, кропотливый труд. Бункер превратился в настоящую лабораторию: пахло специфическим, едким запахом подкисшей крови мутантов. Матвей спал мало, до крови сбивая пальцы о металл.

И на базе полученных знаний о разогревающих свойствах фиолетовой крови Матвей сделал немыслимое. Для Ирмы и себя он собрал компактные маски-респираторы с жидкостными теплообменниками. А вот для Степаныча… Понимая, что сухое тело старика не выдержит ледяного ада, Матвей из старого защитного костюма, шкур мутантов и медных трубок создал целый герметичный скафандр!

По всему скафандру деда проходила сложнейшая система тонких трубок, по которым прогонялась нагретая фиолетовая кровь, превращая костюм в настоящую автономную печку. А маска скафандра подавала стерильный, обжигающе-тёплый воздух.

Когда девайс был готов, Матвей с трудом помог Степанычу облачиться в скафандр, подтянул уплотнительные ремни и щелкнул тумблером на грудной панели.

Система тихо зажужжала, по трубкам с тихим бурлением побежала горячая фиолетовая жижа, озаряя костюм мягким, футуристичным свечением. Старик сделал глубокий вдох через мембрану маски, замер… и его глаза за прозрачным щитком широко раскрылись.

— Господи… — поражённо прошептал он, и его голос прозвучал чуть глуховато, но абсолютно чётко. — Тепло-то как, внучек! Словно я у себя на печи в деревне сижу… Живой воздух!

Ирма подошла к парню, с гордостью зашибив его по плечу своим титановым кулаком, отчего тот лишь задорно ухмыльнулся:

— Ну ты и инженер, Матвей… Отец бы тобой гордился. Создать скафандр на крови монстров из палок и мусора — это высший пилотаж.

— Теперь, когда дед в безопасности, можно строить план дороги, — резюмировал молодой гений, поправляя рыжий узел волос на макушке и раскладывая в центре стола карту. — Путь долгий. Мы идем закрывать Врата.

Собрав скромный запас сушёного мяса, и каких-то сухарей, троица выдвинулась в путь.

Но с первых же минут на поверхности Степаныч конкретно прифигел.

Оказалось, что идти в массивном, хоть и тёплом скафандре та ещё задача. Суставы костюма гнулись со скрипом, а прогнанная по трубкам фиолетовая кровь весила немало. К тому же, благодаря Ирме и Матвею, старик уже пару лет вообще и носа не высовывал из бункера. Он как-то даже подзабыл, насколько дикий, лютый холод царит снаружи.

Шёл дед, тяжело отдуваясь, и всю дорогу бурчал себе под нос:

— Ишь ты… навыдумывал инженер хренов… Заковал деда в железяку, как рыцаря какого-то! Ноги не гнутся, спина трещит, локти не поворачиваются… Ох, грехи мои! Лучше б я в бункере остался, кости свои старые погреть… Так нет же, «семья, семья»! Потащили старика на край света… Тьфу!

— Хватит ворчать, дед! — хмыкнула Ирма, шагавшая первой и зорко всматривавшаяся в белую пелену. — Скажи спасибо, что у тебя персональная печка на спинке, а не просто тулуп!

— А ты мне не указывай!  — огрызнулся Степаныч. — Я, может, для поддержания боевого духа бубню! Чтоб не зашататься на этом долбаном ветру!

Ирма шла впереди, за ней пробивался дед, а замыкал колонну Матвей сжимая рукоять тесака.

Шли долго. Заснеженные улицы мёртвого города сменялись обледенелыми пустырями. Старик быстро выдохся — возраст и тяжёлая экипировка давали о себе знать. Периодически, когда дед начинал совсем уж спотыкаться и валиться в сугробы, Матвей просто подставлял своё плечо, а то и вовсе подхватывал скафандр под мышки, взваливая деда себе на спину. Иногда его сменяла Ирма.

Через несколько часов непрерывного марша пришлось сделать привал. Даже стальной Ирме с её жилами мутанта и молодому Матвею требовалась хотя бы короткая передышка.

Они затихарились в углу некогда жилой комнаты в полуразрушенной многоэтажке. Стен почти не было, но угол всё же защищал от режущего лицо ветра. Тяжело дыша,  уселись прямо на свои сумки-рюкзаки.

Вдруг во тьме дальнего коридора что-то отчетливо и сухо хрустнуло.

Ирма и Матвей синхронно напряглись. В ту же секунду оба выхватили клинки, а парень тихо передернул затвор автомата. Фиолетовые жилки на шее Ирмы налились глухим светом. Взгляды застыли на проёме. Мутант?..

Они просидели в абсолютной, звенящей тишине минуты три. Но из темноты так никто и не появился. Лишь ветхая балка, не выдержав веса льда, с тихим шуршанием обвалилась где-то на верхних этажах. Напряжение немного спало, но оружие из рук никто так и не выпустил.

— Ложная тревога… — шепнул Матвей, опустив ствол, но продолжая оглядываться. — Пора двигать дальше.

Они снова вышли в ледяной ад. Так прошёл ещё целый день пути — с короткими остановками и ночёвками по очереди. Матвей и Ирма спали по пару часов, пока один дежурил, а Степаныч иногда дрых, прямо в своём автономном костюме.

В один из таких моментов, когда дед затих и замер посреди руин, Ирма тихо рассмеялась, глядя на запотевшее изнутри забрало его маски:

— Смотри на него, Матвей… Пригрелся в твоем скафандре и сопит в две дырки. А орал-то, орал: «Не пойду, не влезу!»

— Дед заслужил, — с тёплой улыбкой ответил Матвей, поправляя ремень на плече старика, чтобы тот не завалился набок. — Главное, чтобы система не подвела. Фиолетовая кровь пока держит градус.

— Эй! Я вообще-то всё слышу! — внезапно подал сдавленный хриплый голос из скафандра Степаныч, даже не открывая глаз. — Не соплю я, а восстанавливаю резервы организма! Переговариваются они тут… Лучше скажите, долго ещё плестись?

— Долго, дед, — отрезала Ирма, поправляя свои белые дреды. — Так что закрывай забрало и восстанавливай свои «резервы».

И они снова пошли вперед — сквозь мелкий колючий снег, в абсолютную неизвестность, подгоняемые лишь надеждой навсегда запечатать Изнанку.

Сил практически не осталось. После бесконечных дней пути сквозь лютый мороз и адовые руины все три путника начали выдыхаться. Липкое, тяжелое отчаяние, которое годы удавалось прятать за яростью и шутками, медленно затапливало сознание.

Ирма шла, тяжело переставляя ноги, и в её голове крутились темные мысли. За что она борется? Ей ведь было всего 17 лет, когда эта дичь началась и мир рухнул. Вся её молодость сгорела в крови, холоде и бесконечных боях. Ей до смерти хотелось просто отдохнуть. Упасть прямо здесь, на этот колючий снег, достать последнюю сигарету, затянуться горьким дымом и спокойно уснуть навсегда.

Ну закроют они эту проклятую дыру, и что дальше? Кто вообще остался в живых на этой сдохшей планете? Полукровка-киборг со скобами на переломанном лице, шестнадцатилетний пацан с чужим голосом в башке да старик в железяке, которому до смерти два вторника осталось? Ради чего все эти нечеловеческие потуги?..

Но додумать эту горькую мысль Ирма не успела.

Из густой белой метели на них выскочила тень. Абсолютно молча. Тварь Изнанки обязательно рычала бы, истекая слюной, но этот кто-то действовал по-человечески расчётливо. Сильный удар сбил Ирму с ног и отбросил в сугроб.

— Ирма! — крикнул Матвей, мгновенно вскидывая автомат и бросаясь наперерез.

Нападающий не стал продолжать атаку. Он замер в пяти шагах, тяжело дыша. Странная, нелепая фигура. Одета вроде бы в шкуру мутанта, но слишком мелкий для мутанта.

— Ты кто такой?! — крикнула Ирма, подрываясь со снега и сжимая тесак. Внутреннее чутьё подсказывало: это не мутант. Это существо понимает речь.

Фигура замерла. Затем медленно, осторожно сделала шаг вперед. Чем ближе оно подходило, тем понятнее становилось: на нём действительно была шуба из жесткой, густой шерсти монстра, надежно скрывавшая очертания тела.

— Стой на месте! — твёрдо потребовал Матвей, закрывая собой Степаныча. Парень был готов в любую секунду всадить очередь в незнакомца.

Ирма, тяжело дыша, решительным движением сдёрнула с лица дыхательную маску. Обжигающий холод мгновенно ударил в кожу, дыхание перехватило. Если бы не впаянная в челюсть титановая сталь, мороз моментально парализовал бы лицо. Но ей нужно было видеть всё своими глазами.

Незнакомец остановился. Медленно, он откинул капюшон из густой шерсти.

Под ним оказалось лицо человека. Мужчина с обветренной, сухой кожей. Между густых черных бровей залегла глубокая, словно высеченная ножом морщина, а из-под нависших век смотрели темные, почти черные глаза, полные дикой усталости. Ниже носа лицо закрывал старый, выцветший вязаный шарф.

Живой? Человек?!

Мужчина посмотрел на стальные скобы Ирмы, на её фиолетовые жилы, и вдруг хрипло, сквозь шарф, крикнул три цифры:

— Четыре! Семь! Девять!

Ирма вздрогнула всем телом. Её обдало жарким протыкающим шоком. Это был древний пароль их штурмового отряда. Пальцы на тесаке ослабли. Сквозь морозный воздух она выкрикнула в ответ оставшиеся три цифры отзывного кода:

— Восемь! Пять! Два!

Мужчина сдёрнул шарф с лица.

— Ирма… Мать твою, Ирма… Живая… — прохрипел он.

Ирма стояла как вкопанная, не веря собственным глазам. Перед ней стоял Комар. Её напарник. Человек, который несколько лет назад погиб на её глазах в бойне с Жнецом Стужи.

— Комар?.. — её хриплый голос сорвался. — Ты… ты ж сдох! Я сама видела, как тебя…

— Изнанка не дала мне сдохнуть — горько ухмыльнулся Комар, утирая иней с черных бровей. — С того света вернулся.

Троица и неожиданно воскресший Комар присели в относительно защищённых от ветра развалинах.

Ирма с замиранием сердца разглядывала старого друга. В процессе разговора быстро выяснилось, почему Комар выжил после той встречи с Жнецом Стужи. Он, как и Ирма, стал выродком Изнанки — трансформировался в полукровку. Правда, разлом перекрутил их по-разному.

У Комара под шкурами оказались полностью титановые, усиливающие ход протезы ног, укреплённый стальными пластинами позвоночник и мелкие скобы по всему телу. Но вот лицо оставалось абсолютно человеческим, хоть и обветренным до костей. У Ирмы же, наоборот, половина лица была обезображена титановыми пластинами и фиолетовыми жилами, да и конечности давно перестали быть полностью человеческими.

— Ну и рожа у тебя, Ирма, — горько ухмыльнулся Комар, разглядывая её металлическую челюсть. — Раньше такая симпатичная была, а сейчас…

— На себя глянь, железный дровосек, — в долгу не осталась Ирма, оскалившись в ответ. — Как вообще с таким железом по снегу прыгаешь, не заржавел ещё?

— Смазываю жиром мутантов, не ссы, — усмехнулся бывший вояка.

Пока Матвей проверял датчики на скафандре спящего вполглаза Степаныча, Комар поделился невероятными новостями. Оказалось, в этом ледяном аду они не одни.

— Выжить пытаются, — сказал мужчина, поправляя свой шарф. — Как минимум три крупных поселения полукровок и выживших я знаю. Люди ко всему привыкают. Научились охотиться на тварей, тулупы из них шпарят, из мяса мутятины котлеты жарят — если правильно вымочить, с пивом пойдёт, хотя дрянь редкая. Греются, как и вы, костями — горят жарко, долго.

— А ты как? – с интересом спросила Ирма.

— Типа почтовый голубь. На рации эти твари изнанки реагируют мгновенно. Стоит дать радиосигнал через пару недель стая мутантов набежит. Волны чувствуют, суки. Вот и приходится мне на моих титановых копытах бегать между лагерями почтальоном. Вести носить, иногда патроны.

Матвей подошёл ближе, и посмотрел на ветерана своим глубоким, карим взглядом:

— Мы идём к эпицентру прорыва. К Вратам.

— К Вратам? — Комар поднял свои густые чёрные брови. — Вы совсем сбрендили?

— Не сбрендили, — отрезала Ирма. — Матвей разгадал формулы. У нас есть записи, ученой, которая этот проход открывала. У нас есть способ закрыть всю эту хрень к чертям собачьим. Вернуть солнце, тепло и запечатать мутантов в их же гадюшнике.

Комар долго молча смотрел то на Ирму, то на 16-летнего парня с титановым тесаком за спиной, а потом взглянул на старика в скафандре на фиолетовой крови.

— Мать вашу… — тихо выдохнул мужчина. — Если есть хотя бы один шанс из миллиона всё это дерьмо закончить… я в деле. Мои ноги нам ещё пригодятся, да и дороги я тут все знаю.

— Ну всё, сработаемся, — хмыкнул Матвей, протягивая ему руку. — Главное, деду на ноги не наступай, а то бурчать будет, не успокоим.

— Я все слышу! — подал глухой голос Степаныч, сладко потягиваясь. — Пойдем уже, спасатели. Нашли ещё одного железного на свою голову…

И они выдвинулись дальше. Уже вчетвером сквозь бесконечную метель и тьму, к центру разрыва, где решалась судьба замерзающей планеты.

Чем ближе они подбирались к точке назначения, тем невыносимее становился мороз. Метель превратилась в сплошную белую стену, сквозь которую ветер бил с такой яростной силой, что сбивал с ног даже тяжеленный скафандр Степаныча. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом.

Это означало только одно — Врата совсем рядом.

Вдруг в непроглядной белой круговерти начали вырисовываться гигантские занесённые снегом силуэты военных машин — бронетранспортёров и крытых грузовиков. В воздухе метались тени: привычные мутанты скакали вокруг как бешеные, скуля и припадая к земле. Но самым жутким было не это.

Сквозь вой бури донеслись… голоса.

Слышалась человеческая речь, но какая-то отвратительно коверканная, невероятно грубая, с примитивными, лающими предложениями:

— Идти… Твоя… Назад! Граница… Холод… Наш!

Матвей, Ирма, Комар и тяжело дышащий Степаныч мгновенно замерли.

— Они что… разговаривают?! — едва слышно прошипела Ирма, сжимая рукоять тесака.

В этот момент голос в голове Матвея забился в сумасшедшем, диком танце. Виски парня пронзила острая боль, жилы на шее надулись, а карие глаза полностью залило ядовито-фиолетовым светом, зрение парня пробило метель, точно тепловизор.

ОН смог детально разглядеть тех, кто отдавал приказы.

Это были крупные, невероятно мускулистые фигуры. Высокие, с огромными плечами, они, вопреки лютому аду вокруг, были одеты лишь в плотные армейские штаны и тяжелые ботинки — их мощные торсы оставались полностью голыми, слегка покрытыми инеем! На их телах не было титановых скоб, как у полукровок. Но и людьми их назвать язык не поворачивался. Лица были искажены: нижние челюсти куда массивнее обычных, а из-под губ торчали острые желтоватые клыки.

Эти недолюди-перетвари держали обычных мутантов на цепях, точно сторожевых псов. И вся эта армада охраняла, уходящий в небеса периметр.

Огромный забор, утыканный колючей проволокой и обломками арматуры, полностью перекрывал подступы к эпицентру.

Ситуация была патовой.

Степаныч в своём скафандре совсем обмяк от усталости и аномального давления Изнанки. Старик едва удерживал сознание. Ирма тихо чертыхалась, понимая, что вчетвером против целой армии этой нечисти у них нет ни единого шанса. Комар нервно теребил автомат, готовясь к самой паршивой бойне в своей жизни.

Матвей резко замер, стиснув виски руками. В его голове Голос больше не шептал — он звенел, словно натянутая струна, сопоставляя увиденный забор с зарисовками из тетради.

— Я знаю, где проход, — шепнул парень, повернувшись к остальным. Карие глаза, залитые фиолетовым светом, горели ясным пониманием. — На той… «снежинке»… Это была не просто схема ритуала. Это чертёж аварийно-технологического лаза! Аркадий сделал его для себя. Люк прямо за тем занесённым грузовиком, под настилом из арматуры. Нам не нужно штурмовать забор!

— Прекрасно, — прошипела Ирма, всматриваясь в патрули. — Но там полсотни этих голых уродцев и стая мутантов на цепях. Они нас сожрут раньше, чем мы до этого люка подползём, а Степаныч в своём скафандре вообще, как мишень в тире.

Комар, сидевший рядом на коленях, вдруг тихо хмыкнул. Он перепроверил крепления своих титановых ног и щёлкнул предохранитель на автомате.

— Значит так — спокойно сказал мужчина, вставая во весь рост. — Вы делаете рывок к грузовику. А я увожу эту свору на себя.

— Ты совсем ебанулся?! — Ирма рывком схватила его за отворот тулупа, уставившись в упор своим изуродованным лицом. В её глазах вспыхнул дикий, панический страх. — Это верная смерть, Комар! Ты не отмашешься!

— А я и не собираюсь — он мягко, но уверенно сдёрнул её руку со своей груди.

Его темные, почти чёрные глаза вдруг вспыхнули безумным, залихватским азартом. На губах заиграла дерзкая, отчаянная ухмылка.

— Я один раз уже сдох — тихим, но звенящим от стали голосом произнёс он. — И знаете что? Там, на том свете, абсолютно нечего бояться. Второго раза я точно не испугаюсь. Зато сегодня уйдём с музыкой!

— Комар, нет… Пожалуйста… — Ирма задрожала всем телом. Фиолетовые жилы на её шее запульсировали.

Эта суровая, непробиваемая валькирия, пережившая конец света, сейчас стояла и дрожала, как девчонка. Она не хотела снова терять его. Не хотела отдавать своего напарника, брата по оружию, который однажды уже вернулся из мёртвых.

Но Комар лишь крепко обнял её за плечи, на мгновение прижав к себе, затем хлопнул Матвея по плечу:

— Живите. И закройте эту проклятую дыру.

Комар выскочил на открытый снег.

— ЭЙ, УРОДЫ! — взревел он во всё горло, вскидывая автомат. — КТО ХОЧЕТ ПОВЕСЕЛИТЬСЯ?! ПОДАВИТЕСЬ, СУКИ!

То, что началось дальше, было не просто боем — это была безумная, грандиозная пляска смерти.

Сторожевые мутанты взвыли и сорвались с цепей. Недолюди зацепляли топоры и с диким лаем бросились на одинокую фигуру. Комар нажал на курок. Огненная очередь автомата буквально разрезала первых трех мутантов пополам. Когда кончилась обойма, он швырнул автомат в морду набегающему гиганту, выхватил два тяжелых тесака и, работая своими титановыми ногами на запредельной скорости, превратился в смертоносный вихрь!

Он хохотал, кромсал, крутился, всаживал сталь в глотки, дробил челюсти своим титановым коленом. С неба, привлечённые сигналом, уже со свистом падали гигантские мутанты, но Комар встретил их с размаху, подорвав на своём поясе гранату прямо в центре беснующейся толпы!

Огненный взрыв осветил белоснежные руины, похоронив под собой десяток тварей и Великого Человека, который ушёл как истинный герой, подарив миру его последний шанс.

— БЕГОМ! — задыхаясь от рвущей душу боли, рявкнула Ирма.

Воспользовавшись тем, что вся охрана и твари ринулись на шум взрыва, троица совершила сумасшедший бросок через сугробы.

Матвей буквально на себе тащил Степаныча. Они подскочили к грузовику, и парень с ходу откинул промёрзший настил. Под ним действительно чернел тяжелый, покрытый инеем аварийный люк!

Но у самого входа их ждали. Два оставшихся мускулистых недочеловека с голыми торсами и огромными клыками разворачивались на хруст снега, вскидывая тяжелые арматурные дубины.

— Назад! — злым, диким, исполненным нечеловеческой ярости и горя голосом выкрикнула Ирма.

Она не стала тратить время на финты. Потеря Комара выжгла в ней всё, кроме чистой, концентрированной ненависти. Воительница взмыла в воздух. Её тесак выписал в морозном воздухе сплошную фиолетовую дугу.

В один взмах тяжелое лезвие снесло голову первому гиганту вместе с его арматурным обрубком.

Не успела туша завалиться на снег, как Ирма с разворота, вторым мгновенным движением, всадила клинок прямо в незащищённую горловину второго мутанта, проворачивая сталь и раскраивая его грудную клетку до самого пояса!

Кровь фонтаном брызнула на белый снег, моментально замерзая на лету.

Она тяжело, с хрипом дышала, сжимая дымящийся от горячей крови тесак. Её стальная челюсть судорожно сжималась.

— Открывай… — тихо, опустошённо произнесла она. — Скорей.

Матвей с силой рванула на себя поворотный штурвал люка. С промороженным скрежетом металл поддался. За стальной дверью аварийного люка их встретил тёмный, давящий на уши тоннель. Всё тот же пронизывающий до костей холод, пропитавший бетон насквозь. Единственным плюсом было то, что колючий снег больше не забивал глаза и ветер перестал рвать одежду.

Потратив последние силы, они на карачках преодолели узкий лаз и вылезли через развороченный вентиляционный короб прямо в помещение некогда офисного кабинета.

Степаныч, обессилевший от тяжести своего костюма, со скрежетом и грохотом завалился набок, раскидав промёрзшие остатки какого-то письменного стола.

— Ох, матушка моя… — закряхтел старик из-под шлема, беспомощно дёргая ногами в громоздких щитках. — Поднимите тушу-то! На спину лег — и всё, как черепаха!

Матвей с Ирмой, подхватили деда под мышки и поставили на ноги.

Они двинулись дальше по мрачным, заброшенным коридорам. По мере продвижения вглубь аномальный мороз, как ни странно, начал слегка отступать. Воздух всё ещё оставался ледяным, но уже не сжигал лёгкие. Матвей и Ирма сдёрнули свои дыхательные маски, а Степаныч с облегчённым вздохом расстегнул уплотнители и откинул верхнюю часть скафандра назад, вытирая лоб.

Но чем ближе они подходили, тем страннее становилась окружающая реальность. Медленно бетонные стены, покрытые инеем, начали дрожать. Пространство шло плотной, искажающей картинку рябью — будто они смотрели на коридор через толщу вибрирующей воды. Волна за волной, стены пускали судорожные импульсы, а из глубины залы выхлёстывал ослепительный, неземной свет.

Они вышли из коридора — и замерли.

Прямо в центре залы бушевала ОНА.

Это не была просто дыра в стене. Вратам не принадлежало ничего человеческого. Пространство здесь разродилось колоссальной, нестабильной аномалией: гигантский, пульсирующий нарыв из темно-фиолетовой, густой материи, который непрерывно менял свою форму. Внутренности этой аномалии выжжены были слепящими белыми всполохами чистой, разрывающей физику энергии. Они трещали, точно молнии в грозовом облаке. От разрыва вело невыносимой потусторонней мощью.

Степаныч, уставившись на это безумие, буквально офигел на ходу:

— Господи помилуй… Что ж наделали-то…

Вдруг из вибрирующей фиолетовой дымки на нижнем ярусе залы высыпала целая орава тех самых «недолюдей» — мускулистых, голых по пояс уродцев с клыками. Они выстроились полукругом, опустив головы.

А затем неспешно вышли четверо.

Впереди шла Маришка. На ней было длинное, белоснежное, абсолютно чистое платье, которое развевалось без всякого ветра. Её лицо казалось прекрасным, но глаза… злые, бездонные глаза Маришки изнутри искрились клубящимся тёмным туманом.

Рядом с ней стоял высокий, невероятно статный мужчина в идеальном белом костюме.

А чуть позади застыли ещё двое — мужчина и женщина. Они смотрели на пришельцев абсолютно молча, с мёртвым, кукольным равнодушием Высших.

Степаныч всплеснул руками, его пальцы мелкой дрожью указали на мужчину в белом. Голос старика сорвался на сиплый, едва слышный хрип:

— Ар… Аркаша?..

Это был Аркадий Воронецкий. Тот самый ученый-физик и руководитель проекта в «Ангарске-17». За все эти годы он не постарел ни на единый день. Наоборот: он выглядел моложе и лучше.

Маришка медленно подняла голову к балкону. Её тёмный взгляд скользнул по металлическим скобам Ирмы и зацепился за рыжеволосого статного парня с высоким узлом на макушке.

— О-о-о… — пропела она. Её голос прозвучал одновременно в ушах и прямо внутри их черепов. — Какая встреча. Штурмовая собачка Ирма еще коптит небо? А этот рыжий мальчик… Неужели племянничек?

Высшая сделала шаг вперёд, и её злые глаза блеснули тьмой:

— Надо же, как похож. Те же карие глаза Костеньки, тот же упрямый подбородок сестрицы. Знаешь,  а ведь твоя мамочка очень долго визжала, когда я выпускала из неё кишки. А твой папаша… Костя так трогательно пытался закрыть тебя своим телом. Я ломала ему ребра одно за другим. Какие они были жалкими в своей «человечности».

Фиолетовые жилы на шее Ирмы надулись так, что едва не рвали кожу. Она сжала рукоять тесака с такой силой, что титановые суставы захрустели.

Аркадий тем временем даже не взглянул на Матвея или Ирму. Его спокойный, отстраненный взгляд скользнул по Степанычу.

— Здравствуй, Леша, — мягко, с лёгкой барской вальяжностью произнёс Аркаша. – Я же говорил, что мир будет другим.

— Ты… ты чудовище, Аркашка! — закричал старик, и слезы брызнули из его глаз. — Верочка из-за тебя из окна выбросилась! Ты весь этот ужас сотворил!

— Вера была слабой, — холодно отрезал демон. — Она не смогла принять подарок Изнанки. А мы — смогли. Мы стали богами этого мира.

Маришка жестоко, хищно ухмыльнулась, делая пасс рукой в сторону:

— Убейте их. Но пацана оставьте мне… Я хочу посмотреть, как вытекает та же кровь, что была у его мамочки.

Матвей и Ирма мгновенно встали в стойку, зажав Степаныча между собой спина к спине. Для старика в его тяжёлом скафандре они стали нерушимым щитом.

Завязался отчаянный, кровавый бой — последняя битва, от которой зависела судьба всего умирающего мира.

Ирма работала как безумная: её тесак превратился в сплошной вихрь, снося головы и конечности набегающим «недолюдям». Матвей, нанося удар за ударом ножом, двигался со сверхчеловеческой скоростью. Мутанты падали на промёрзший пол, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, заливая всё вокруг вонючей темно-фиолетовой жижей.

Но тут в бой вступили двое Высших, стоявшие за спинами Маришки и Аркадия.

Мужчина и женщина со стальными, равнодушными лицами двигались быстро, словно тени. Ирма приняла их сокрушительный удар на себя. Слышен был тошнотворный хруст — один из Высших пробил её укреплённую грудную клетку, а вторая сломала титановую челюсть.

Валькирия, истекая фиолетовой кровью, зашаталась. Падая на колени, Ирма подняла остекленевшие глаза на Матвея и прошептала губами, сочившимися кровью:

— Живи…

— ИРМА, НЕТ! — истошно закричал Матвей, бросаясь к ней через трупы.

Но добежать он не успел. Из неоткуда вынырнула Маришка. С хищным оскалом она схватила парня за ворот тулупа и с нечеловеческой силой швырнула его прямо к пульсирующему очагу Великого Разлома.

Когда Матвей влетел в дыру, фиолетовое ядро не просто обдало его энергией — оно рвануло прямо у него внутри.

Связь с демоном в голове, собственная полукровная природа и аномальная частота сошлись в резонанс. Парня подбросило в воздух, и сокрушительная волна силы прожгла каждую его жилу. Это была не просто магия — это была дикая, концентрированная мощь Изнанки.

Его разумом попытался овладеть дикий, первобытный хаос. Перед глазами Матвея всё вспыхнуло кровью:

— Отдайся нам, мальчик! — загремела тьма в его черепе. — Ты станешь новым Богом! Ты создашь новый мир!

Виски парня разрывались. На мгновение его глаза стали полностью фиолетовыми, а лицо исказилось такой же бешеной, оскаленной рожей, как у мутантов. Он едва не потерял себя. Но сквозь адский шторм в голове вдруг пробился светлый образ родителей и уверенный, тёплый голос: «Держись, сынок. Ты — человек».

Матвей сжал зубы до хруста, рыком выбил из головы чары Изнанки и удержал контроль, хотя фиолетовые молнии продолжали плясать по его коже.

— Не выйдет, твари… — прохрипел он.

Аркадий, осознав, что пацан не сгорел, а поглотил энергию Разлома, нахмурился. Его баринская вальяжность слетела вмиг.

— Жалкая сявка! — рявкнул Высший и вскинул руки.

Пространство перед Матвеем мгновенно свернулось в узлы. Аркадий начал ломать физику: пол под ногами юноши превратился в дыбом стоящие лезвия бетона, а гравитация резко увеличилась в десять раз, прижимая Матвея к полу. Из воздуха соткались душные иллюзии: Костя и Яна, покрытые инеем и фиолетовой гнилью, потянули к Матвею руки с немым укором: «Зачем ты бросил нас, сын?..»

— Это не они! — зарычал Матвей.

Он сделал шаг вопреки давящей гравитации. С его рук вырвались толстые фиолетовые щупальца, которые со скрежетом разнесли пространственные блоки Аркадия и развеяли фантомы в пыль. Высший попытался поставить ментальный щит, но Матвей буквально пробил его насквозь. Парень сократил дистанцию, наотмашь врезал демону в челюсть, вышибая зубы, а затем схватил его за горло и с силой вбил затылком в бетонную стену.

Стена пошла трещинами. Аркадий захрипел, его бессмертие дало сбой, и он забился в конвульсиях, теряя силы.

— Маришка! — выдавил из себя Аркаша.

И Маришка ударила. Не со спины — она выскочила из фиолетового тумана как истинная тварь, быстрая и беспощадная.

Её пальцы превратились в длинные, костяные лезвия. С яростным ревом она всадила эти когти Матвею прямо в плечо и бок, заставляя его отшатнуться! Горячая, перемешанная с фиолетовым светом кровь брызнула на её белое платье.

— Ха-ха-ха! Какой чувствительный! — заголосила Маришка, уворачиваясь от смертельного удара его щупальца. Она двигалась с невероятной скоростью, оставляя на теле Матвея новые и новые рваные раны. – Еще один родственничек! Ха-Ха!

Каждое слово было ядом, нацеленным в самую душу. В её злых глазах клубилась непроглядная тьма. Маришка подсекла Матвея, сбила его на пол и, оседлав грудь, занесла костяное лезвие прямо над его сердцем.

— Ты сдохнешь здесь, рыжий ублюдок! Ваша семейка всегда была мусором!

Матвей сплюнул кровь прямо ей в лицо.

Боль от ран и яд её слов не сломали его — они превратились в чистую, ледяную ярость. Парень перехватил её костяные когти левой рукой, игнорируя то, как лезвия въедаются в его собственную ладонь.

— Моя семья… подарила мне жизнь, — выдохнул Матвей.

Его глаза на секунду стали абсолютно человеческими, карими — точно такими же, как у улыбчивого Кости.

— А ты — просто бешеный паразит!

С этими словами Матвей резко изменил взгляд, его глаза вновь залило ядовито-фиолетовым пламенем, и из его груди с оглушительным хрустом вырвались потоки энергии, которую он вобрал в Разломе! Они насквозь пробили грудную клетку и живот Маришки, пригвождая её к полу.

— А-а-а-а-а-а! — заверещала Маришка диким, тонким голосом.

Фиолетовая волна Изнанки, идущая от Матвея, начала выжигать её сущность изнутри, не давая тканям срастаться. Парень медленно поднялся, вырвал из своей руки её когти и с разворота впечатал тяжелый ботинок прямо в ее оскаленную челюсть, окончательно размозжив ей кости.

Маришка осталась лежать на полу — израненная, неспособная двигаться, тщетно пытающаяся собрать распахивающиеся куски плоти, в то время как отползающий Аркадий скулил, как битая собака.

Матвей, тяжело дыша, весь покрытый ранами и горячей кровью, шагал тяжелой поступью, повернулся к пульсирующему очагу.

У него не оставалось сил. Каждая жила горела от перегрузки. Но он достал тетрадь Верочки и поднял окровавленную руку к Великому Разлому.

Его голос зазвучал не громко, но он разнесся сразу в двух мирах:

— Эго клаудам виам! Терра респират! Что вырвано из бытия — вернётся в ничто! Памятью живых и кровью мёртвых — ЗАКРЫВАЙСЯ!

При первых же словах заговора пространство вокруг завязалось в безумный узел. Земля под ногами завибрировала. Стены начали распадаться на отдельные атомы, идя гигантскими прозрачными волнами, словно мир вокруг превратился в жидкое стекло.

Еще живая Маришка, корчась в собственной фиолетовой крови на полу, забилась в судорогах и заорала от невыносимой боли. Очнувшийся на мгновение Аркадий, чья горловина хрипела сломанными хрящами, тоже выл отчаянно и страшно — сила Изнанки, питавшая их бессмертие, с мясом вырывалась из их тел назад.

Материя рвалась по швам. Небо над разрушенным куполом закрутилось в гигантскую воронку.

Матвей сжал кулак и на пределе человеческих сил выкрикнул последнее слово заклятия:

— ИСЧЕЗНИ!

В ту же секунду из центра, пробивая промёрзшие перекрытия и уходя высоко в свинцовые тучи, вырвался колоссальный, ослепительный столб фиолетово-белой энергии! Он прошил пространство до самого космоса. А затем… гигантский столб резко, с оглушительным вакуумным хлопком, схлопнулся в одну крошечную, невидимую точку — и испарился.

Наступила звенящая, оглушающая тишина.

Великий Разлом исчез. Врата запечатались навсегда.

— Ирма! — задыхаясь, Матвей пал на колени и бросился к окровавленной воительнице.

Ирма была ещё жива, но из её израненной груди вырывался лишь тяжелый, сдавленный хрип. Фиолетовые жилы на её шее бледнели, теряя свой потусторонний свет.

Лежа на промёрзших обломках, она медленно повернула голову к пробитому потолку. И вдруг её остекленевшие глаза широко раскрылись.

Свинцовые, тяжелые тучи Изнанки, годами закрывавшие землю, начали стремительно расходиться. И сквозь дыру в небе на полуразрушенный бункер упали первые — золотые, слепящие и невероятно тёплые — лучи настоящего солнца.

На иссечённом металлом и шрамами лице Ирмы проступили слезы. Они текли по её щекам.

— У нас… получилось, Матвейка… — едва слышно, едва вибрируя перебитой гортанью, прошептала она. — Все… было не зря…

Бывший киборг замолчала на секунду, впитывая подставленной щекой забытое тепло солнца, и с тихой, светлой улыбкой добавила:

— Я так давно… не видела солнце…

Ирма замерла. Напряжение покинуло её тело, ее поврежденная титановая челюсть окончательно отвалилась, и глаза навеки остекленели, отражая чистое голубое небо.

— Нет… Нет, нет, нет! Ирма! Пожалуйста, проснись! — Матвей уткнулся лицом в её тулуп и зарыдал.

Это был не детский плач — это был страшный, дикий, рвущий душу волчий вой. Парень вытирал слезы с лица и завывал во весь голос, сотрясаясь в рыданиях. Ирма стала ему настоящей матерью. Она вытащила его из-под завалов, она научила его выживать, держать нож и быть сильным. Она воспитывала его, ругала, берегла и гордилась им. Она была всем его миром.

Степаныч, тяжело дыша, подошёл сзади. Старик тяжело опустился на колени рядом с телом Ирмы. Из его глаз тоже безудержно текли слезы. Он гладил Матвея по рыжим волосам и судорожно вытирал мокрое от горя лицо.

— Плачь, внучек… плачь, — тихо, содрогаясь всем телом, произнёс Степаныч. – Она заслужила покой.

Старик посмотрел на чистое, сияющее солнце над их головами, а затем на мёртвую валькирию, отдавшей последний долг этому миру.

— Но надо жить, Матвей, — с глубокой твёрдостью в голосе сказал Степаныч, вытирая нос. — Мы просто обязаны теперь жить. Слышишь меня? Чтобы доказать… доказать всем — и Комару, и Ирме, и твоим родителям — что всё это было не зря. Что они не зря терпели этот ад, не зря истекали кровью и не зря сражались за то, чтобы ты сегодня увидел этот рассвет. Мы донесём их память. Мы построим новый мир.

01.08.2026г.

Конец.адо жить, Матвей, — с глубокой твёрдостью в голосе сказал Степаныч, вытирая нос. — Мы просто обязаны теперь жить. Слышишь меня? Чтобы доказать… доказать всем — и Комару, и Ирме, и твоим родителям — что всё это было не зря. Что они не зря терпели этот ад, не зря истекали кровью и не зря сражались за то, чтобы ты сегодня увидел этот рассвет. Мы донесём их память. Мы построим новый мир.

01.08.2026г.

Конец.